Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 190)
Европейским рассадником эпоса о лисе послужила нидерландская поэма Von den Vos Reinaerde (т. e. о лисе Рейнарде), составленная около 1250 года. Мы опускаем менее значительные переработки и переводы. Огромное значение имел нижненемецкий перевод, вышедший в Любеке, где впервые фигурирует уменьшительная нижненемецкая форма Рейнеке (
В отличие от ранних латинских памятников, животные здесь живут государством – черта, совершенно не свойственная русским сказкам о животных.
Романы о лисе имели хождение в течение нескольких веков. Такая долгая жизнь их объясняется тем, что они отличаются в целом высокой художественностью, меткостью наблюдений, живой сатирой и юмором, отвечающими запросам эпохи. «Грандиозность и отчетливость концепции, – говорит Н. П. Дашкевич, – постепенно усовершенствовались благодаря тому, что над нею, как и над всяким почти крупным художественным замыслом, как, например, над легендами о Граале и о хождении в загробный мир, завершенными „Парцивалем“ Вольфрама фон Эшенбаха и „Комедиею“ Данте, работали целые века»[974].
Как уже указывалось, главным очагом распространения романов о лисе были Нидерланды, Франция и Германия. Отголоски его имеются в Англии и Италии. В русской средневековой литературе нет никаких следов этого эпоса. Тем не менее он важен для изучения и нашей фольклорной традиции и неоднократно привлекался для изучения русских сказок. Из сюжетов русского репертуара в западноевропейском средневековом животном эпосе представлены, как это видно из сопоставлений Колмачевского, такие популярные у нас сюжеты, как кража рыбы с воза, ловля рыбы хвостом, неравный дележ жатвы, напуганные медведь и волки, старая хлеб-соль забывается, волк-дурень, лиса и дятел и др. Однако, как мы уже устанавливали, соответствие далеко не всегда означает заимствование.
Композиция сказок о животных
Композиция и стиль сказок о животных еще не были предметом специальных исследований ни у нас, ни в западноевропейской науке. Некоторые наблюдения мы имеем в работе А. И. Никифорова «Детская сказка драматического жанра», хотя работа и посвящена более широкой теме (Никифоров, 1928в). Наблюдения Б. М. Соколова относятся исключительно к кумулятивной сказке. Между тем вопрос композиции очень важен для понимания этих сказок.
Выше, когда мы рассматривали волшебные сказки, мы могли установить единообразие их композиции и определить его как закономерное. В сказках о животных такое единство не может быть установлено. Композиция их разнообразна, во всяком случае сейчас никакого единства мы не видим.
Сказки о животных строятся на элементарных действиях, лежащих в основе повествования, представляющих собой более или менее ожидаемый или не ожидаемый конец, известным образом подготовленный. Эти простейшие действия представляют собой явление психологического порядка, чем вызван их реализм и близость к человеческой жизни, несмотря на полную фантастичность разработки. Так, например, многие сказки построены на коварном совете и неожиданном для партнера, но ожидаемом слушателями конце. Отсюда шуточный характер сказок о животных и необходимость в хитром и коварном персонаже, каким является лиса, и глупом и одураченном, каким у нас обычно является волк. Так, лиса советует волку ловить рыбу, опуская хвост в прорубь. Свинье она советует съесть свои собственные внутренности или разбить себе голову и съесть свой мозг. Цепь таких коварных советов может соединиться в одну сказку с вариантами по отдельным звеньям («Волк-дурень»). Козел предлагает волку разинуть пасть и стать под гору, чтобы он мог впрыгнуть в пасть. Козел опрокидывает волка и убегает. Лиса заставляет волка целовать приманку, засунув голову в капкан (тип 122 = 47 B = AA. 122). В западноевропейских сказках широко распространен сюжет или эпизод о лисе, советующей медведю засунуть лапу в расщепленное бревно, из которого она затем выдергивает клин.
Другой такой же повествовательной единицей является мотив неожиданного испуга. На нем построена сказка «Лубяная и ледяная хаты» (тип 43, Аф. 1, 10, II, 13, 14). Лиса занимает хату зайца. Собака, медведь, бык не могут ее выгнать, выгоняет петух, распевая угрожающую песнь, наводящую страх, или слепень, неожиданно жалящий лису в чувствительное место. То же в сказке «Зимовье зверей» (тип 130, 130А, 130В = АА. 130, Аф. 63–65). В некоторых случаях путем испуга выгоняют хозяина («Бременские музыканты»: звери становятся друг на друга и начинают концерт, отчего разбойники в испуге разбегаются), в других – путем испуга отгоняют врага, желающего занять избушку (ср. также «Верлиока», Аф. 301). Формы напугивания весьма разнообразны. В сказке «Напуганные медведь и волки» (тип 125, Аф. 18, 44 (45), 46 (47), 554 / V) звери, уже предупрежденные лисой, так пугаются повадок невиданного ими кота, что медведь валится с дерева, а волк выбегает из-за кустов. В сходной сказке кот и баран показывают волкам отрубленную волчью голову, которую они нашли на дороге. Волки в страхе разбегаются.
Напугивание представляет собой частный случай обмана. На разных видах обмана основывается целый ряд других сюжетов, как то: «Лиса-повитуха» (тип 15, Аф. 4 (V), 9-13), «Бег вперегонки» (тип 30, Аф. 1), «Лиса и дрозд» (тип 56 А, В. Аф. 32), «Лиса-исповедница» (тип 61 A = AA.*61, Аф. 1, 15, 17), «Собака и волк» (тип 101, Аф. 59) и др. В некоторых случаях пренебрегают добрым советом, и дело кончается гибелью. Волк приходит в гости к собаке. Собака его предупреждает, чтобы он не подавал голоса. Но глупый волк, наевшись и напившись, начинает завывать, его обнаруживают и убивают (тип 100, Аф. 59).
Таким образом разные сюжетные ситуации сводятся к одной психологической предпосылке или основе, но встречается и нечто обратное: одинаковые сюжетные ситуации или мотивы основаны на различных психологических предпосылках. Так, могут быть сближаемы сказки, в которых животное по разным причинам что-либо роняет. Журавль учит лису летать, но роняет ее, и она разбивается (тип 255А, Сд. 53, 54). Ворона нашла рака и улетает с ним. Рак льстит вороне, она каркает и роняет его в море (тип 227* = А* 242 1, Аф. 73 / V). Здесь, конечно, вспоминается и лисица, выманивающая у вороны путем лести сыр, у Крылова (тип 57, в русском репертуаре не засвидетельствован).
Изучение композиции обнаруживает, что в числе сказок о животных есть как бы два вида их. Одни сказки представляют собой нечто законченное, цельное, имеют определенную завязку, развитие и развязку и, как правило, не вступают в соединение с другими сюжетами, представляют собой законченные произведения, т. е. сказочные типы в общепринятом смысле этого слова. Таковы, например, «Старая хлеб-соль забывается», «Лиса и журавль», «Журавль и цапля» и многие другие. Легко, однако, заметить, что таких явное меньшинство. Большинство же сказок не обладает сюжетной самостоятельностью, а только некоторой особой соединяемостью, тяготением друг к другу и, хотя иногда могли бы рассказываться самостоятельно, фактически почти никогда не рассказываются отдельно. Может быть поставлен вопрос о том, что некоторая часть животного эпоса представляет собой одно целое, которое в народе никогда не сводится к полному объединению, но объединяется частично. Термин «животный эпос» поэтому вполне возможен и правилен. Есть сюжеты, которые никогда не рассказываются отдельно. Так, сказка о лисе, ворующей рыбу, соединяется со сказкой о волке, ловящем рыбу хвостом, хотя они внешне независимы друг от друга. Эта соединяемость – внутренний признак животного эпоса, не присущий другим жанрам. Отсюда возможность романов или эпопей, которые, как мы видели, так широко создавались в западноевропейском Средневековье. От искусства составителя будет зависеть убедительность и художественность использования заложенных в самих сказках возможностей. Волшебные сказки вообще не допускают такого объединения. Имеющиеся объединения волшебных сказок идут по линии внешней контаминации различных сюжетов, либо объединение совершается по принципу обрамления, как в «Тысяче и одной ночи» или «Волшебном мертвеце». Наоборот, сказки о животных обладают внутренней соединяемостью в одно целое. Это видно еще и потому, что некоторые из типов, выделенных в указателе, не только эмпирически никогда не встречаются отдельно, но и, по существу, не могут существовать как самостоятельные сказки. Так, типы «Битый небитого везет» (тип 4), «Лиса замазывает голову сметаной» (тип 3), «Звери (в яме) пожирают друг друга» (тип 20А), «Пожирание собственных внутренностей» (тип 21), «Собака подражает медведю» (тип Аф. 119), «Волки лезут на дерево» (тип 121), «Лиса и хвост» (тип 154 1) и некоторые другие не представляют собой сказок или типов, или сюжетов. Это только обрывки, части, мотивы, которые становятся понятными или возможными только в системе какого-то целого. Отсюда видно, что «Указатель» составлен неправильно: как указатель типов он незаметно сбивается на указатель мотивов. Эта ошибка, однако, очень показательна, так как она отражает характер самого материала.