Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 134)
Сейчас, по прошествии нескольких десятилетий, нам ясно, что обе стороны со своей точки зрения были правы. Для науки важны решительно все тексты. Но эти тексты нужны специалистам, занимающимся сказкой. Таковых немного, и если тексты хорошо хранятся в архивах, они доступны любому ученому. Для широких масс читателей нужны лучшие образцы, которые позволят по достоинству оценить замечательное творчество народа. Никифоров погиб во время блокады Ленинграда, так и не дождавшись выхода своего собрания.
‹Рассказать о томе под моей редакцией – «Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова».›
Последующие собиратели не пошли путем, предложенным А. И. Никифоровым. Об этом можно пожалеть, так как массовое собирание не исключает, а наоборот, включает записывание и от лучших мастеров.
В основном можно наметить два типа сборников. Одни собиратели идут по стопам дореволюционных собирателей, внося в них, однако, существенные улучшения. Советский собиратель – это не барин, приехавший из города, которому не доверяют и поэтому рассказывают не все. Современные собиратели знают, как подойти к исполнителю, как заслужить его доверие ‹…›
‹Невозможно все перечислить.
Два типа сборников.
Старого типа, сказки одной местности, от лучших исполнителей лучший текст.
Азадовский М. К. Сказки Верхнеленского края. 1. Иркутск, 1925, 1958. 22 сказки.
Гуревич А. Русские сказки Восточной Сибири. Иркутск, 1939.
Карнаухова И. В. Сказки и предания Северного края. Л., 1934.
Рождественская Н. И. Сказы и сказки Беломорья и Пинежья. Архангельск, 1941.
Азадовский М. К. Русские сказки Карелии. Петрозаводск, 1947.
Савушкина Н. И. Сказки и песни Вологодской области. Вологда, 1955.
Бирюков В. П. Дореволюционный фольклор па Урале. Свердловск, 1936.
Акимова T. М. Сказки Саратовской области. M., 1937.
Сидельников В. И. и Крупянская В. Ю. Волжский фольклор. M., 1937.
Старый тип. Одни лучше, другие хуже. Указатели. Аарне.
Я назвал далеко не все, только образцы. См. Семинарий Акимовой, 1958.›
Наряду с этим возник совершенно новый тип сказочного сборника, невозможный до революции. Доверие, с которым в деревне обычно встречают ученых из города, привело к тому, что собирателю рассказывали решительно все, что знали. И оказалось, что есть такие исполнители, которые знают несколько десятков сказок, могут рассказывать сутки подряд. (Ср. в сб. Садовникова – Новопольцев.) Впервые с этим столкнулась ленинградская лингвистка, впоследствии профессор Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена Н. П. Гринкова. Изучая говоры, она приехала в Воронежскую область.
‹Дальше: Куприяниха. Гринкова, Новикова и Оссовецкий. Сказки Куприянихи. Воронеж, 1937. Новый тип сборника.›
В те годы казалось, что сказительница Барышникова (Куприяниха) представляет собою исключительное, феноменальное явление; но выяснилось, что это не так. Оказалось, что в недрах народа имеются такие таланты, такие мастера и знатоки, репертуар которых значительно превосходит репертуар Барышниковой.
‹Коргуев.
«Сказки Коргуева», 2 тома 1939 г. по 600 с лишним страниц, 115 текстов.
Господарев.
«Сказки Господарева». Н. В. Новиков, 1941 г.
Другие сборники того же типа: Азадовский и Элласов. Сказки Магая (Сороковикова). 1942. Гофман и Минц. Сказки И. Ф. Ковалева. 1941.›
Такова общая картина интенсивной собирательской работы. Сколько же сказок собрано? В 1929 году Н. П. Андреев сосчитал, что сказок (текстов) к тому времени было собрано около 10 000, из них примерно одна треть опубликована в больших сборниках, одна треть – в различных мелких изданиях и одна треть хранится в архивах. В настоящее время эти цифры сильно устарели. Никто, правда, собранного материала не подсчитывал. Но мы не очень ошибемся, если увеличим цифру по крайней мере вдвое. Изменения, однако, произошли не только в численности собранного материала, но и в соотношении архивного материала и печатного. Сказок записывается так много, что опубликовать их все совершенно невозможно. И хотя у нас публикуется немало, этот печатный материал составляет меньшую часть, а большая часть хранится в архивах.
Есть теоретики, которые полагают, что при таких условиях записывать все новые и новые материалы для того только, чтобы складывать их в архивах, уже не нужно. Эта точка зрения глубоко ошибочна. Количество новых сюжетов, правда, незначительно, в большинстве случаев записываются варианты сюжетов уже известных, но эти новые варианты представляют собой драгоценнейший материал для всестороннего, углубленного и полного исторического изучения сказки и всех связанных с этим проблем. Исследовательская работа у нас сильно отстает от собирательской. Но не всегда так будет. Сказка во всем ее объеме не может быть изучена одним человеком. Для этого требуется работа хорошо подготовленных научных коллективов, для этого требуется длительный срок.
Глава II
История изучения сказки
Проблема жанра
История изучения сказки излагалась в русской науке неоднократно[721]. В трудах А. Н. Пыпина, М. Н. Сперанского, С. В. Савченко, Ю. М. Соколова и других история изучения сказки излагается по направлениям и их представителям. Это дает нам возможность, не повторяя уже сказанного, сконцентрировать изложение истории нашей науки вокруг отдельных центральных проблем. Каждая эпоха, каждое течение и отдельные ученые выдвигали новые проблемы, которые подхватывались в дальнейшем развитии науки. Изложение истории нашей науки по проблемам в конечном итоге соответствует изложению по направлениям.
Изучение сказки – часть изучения народного творчества в целом. История этого изучения определяется очень сложными причинами. Она состоит в связи с социальной и политической историей страны и является одним из тех русел, по которому создается и отражается народное самосознание.
Эта сторона здесь не может быть развернута подробно; она развита в книге М. К. Азадовского[722]. Наша задача – дать внешнюю историю изучения сказки, охватить главным образом научно-техническую, научно-методическую сторону дела. Как уже указывалось во введении, одна из центральных задач изучения сказки – определение ее жанровых признаков. Когда сказка стала объектом общественного и научного внимания, эта задача и должна была требовать какого-то разрешения, хотя вопрос ставился и не в той плоскости, в какой он ставится сейчас.
Общественный и литературный интерес к сказке у нас начинается в XVIII веке. Однако это был интерес не к народной сказке, а к рыцарским романам типа французских, помещенных во французских «Библиотеках». Такого рода романы слыли за «сказки». Это видно хотя бы по предисловию к «Русским сказкам» Левшина, который утверждает, что «помещенные в Парижской всеобщей библиотеке романов повести о рыцарях – не что иное, как сказки богатырские, и французская Bibliotheque bleue содержит таковые же сказки, каковые у нас рассказываются в простом народе».
Такое недоразумение возможно было только потому, что собственно народная сказка еще не была известна. Но это высказывание нам интересно, так как оно показывает, что уже в XVIII веке ставили вопрос о том, что такое сказка, хотя ответ еще давался совершенно неправильный, соответствующий вкусам эпохи.
Мы видим, что первоначально сказка понимается и определяется через какой-нибудь другой, родственный ей жанр. В данном случае сказка определяется через жанр, который мы сейчас назвали бы рыцарским авантюрным романом. Однако, всматриваясь в определение Левшина, мы находим в нем выражение «богатырские сказки». Под «богатырскими сказками» понимается былина. Самое слово «былина» еще не было в ходу, оно, как известно, пущено в ход И. П. Сахаровым в его «Сказаниях русского народа», но самые былины уже были известны. Таким образом, мы видим, что «рыцарский роман», «былина» и «сказка» объединяются в одно общее понятие.
Несмотря на всю наивность и неправильность такого объединения, мы все же можем его до некоторой степени понять, так как романы типа помещаемых в «Синей библиотеке» в конечном итоге восходят к фольклорным основам, а между былиной и сказкой также есть некоторое родство. Но сказка понималась и иначе; ее отождествляли часто с литературной повестью.
Анонимный автор статьи «Взгляд на повести или сказки» (журнал «Патриот», 1804) заявляет, что Карамзин следовал Мармонтелю в писании сказок. «„Бедная Лиза“ – первая сказка, им описанная, пленила публику и принесла ему славу». Ссылка на Мармонтеля не случайна. Его Contes moraux [723], «Поучительные сказки», издавались и у нас (первый перевод Павла фон Роума (1764)), причем двоякое толкование слова conte как «сказка» и как «рассказ», «повесть» переносилось и к нам. Совершенно в том же направлении идет статья «О сказках и романах» (журнал «Аврора», 1806), где автор устанавливает влияние на развитие романа «арабских и персидских сказок». Здесь к одному понятию сведены сказка и роман. Ссылка на «арабские и персидские сказки» вызвана появлением в 1804 году галлановского перевода «Сказок 1001 ночи». Хотя этим сборником зачитывалась вся Европа, но пониманию сущности сказки это не способствовало. Здесь можно упомянуть, что и Пушкин определял сказку через другой жанр, а именно через поэму: «Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма». Определение сказки через поэму было естественным для Пушкина, создавшего ряд поэм. Сам Пушкин перекладывал народные сказки стихами, и только в таком виде они получали для него надлежащее звучание. Сказки Пушкина по сюжету – сказки, по форме же они ближе всего подходят именно к поэмам. Хотя утверждение Пушкина и не является попыткой строго научного определения, все же отраженное в нем понимание природы сказки характерно для его эпохи и для него самого.