Владимир Пронский – Ангелы Суджи (страница 51)

‒ Макс, просыпайся, ротный нарисовался. Попадёмся ‒ нам несдобровать!

Жуликов вскочил, будто капитан стоял рядом:

‒ Где он?

‒ На улице… Тебя дожидается!

‒ Да ладно…

‒ Успокойся. Пойдём, поможем Макарикова грузить.

Они прошли мимо капитана, о чём-то говорившего с Силантьевым, козырнули ему: «Здравия желаю, товарищ капитан» ‒ и отправились к соседнему дому, где находилось тело Макарикова и второго бойца, погибшего от сброса с дрона, а ещё ранее и третьего, и где теперь стояла автомашина. Силантьев окликнул Сергея:

‒ Земляков, подойдите!

Тот развернулся на месте и чуть ли не строевым подошёл к сержанту и капитану, доложив:

‒ Рядовой Земляков прибыл по вашему приказанию!

‒ В армии служили? ‒ спросил капитан и подал руку.

‒ Так точно!

‒ Чувствуется. А то некоторые появляются у нас и не знают, с какой ноги начинать движение. Да и вообще ничего не знают. На первых порах автоматных выстрелов пугаются… Мне о вас с погибшим Макариковым доложил старший сержант Силантьев. Будете оба ‒ Макариков посмертно ‒ представлены к ордену.

‒ Служу России! ‒ отчеканил Земляков. ‒ Разрешите идти?

‒ Ступайте!

Встреча и короткий разговор с капитаном, которого в сумерках не особенно и разглядел, взбудоражили Землякова. «А ничего этот Зотов, ‒ подумал Сергей, ‒ умеет поднять настроение!».

Вскоре капитан с охраной уехал, как понял Земляков в пункт временной дислокации, оставив подкрепление, санинструктора и забрав двухсотых. Земляков подступил к Силантьеву, сказал вскользь, словно не ему:

‒ Капитан знает, когда показаться на передовой.

‒ Вот здесь ты не прав, Сергей! Капитан Зотов с нами неделю жил, вместе в штурмы ходил, когда монастырь брали и не хватало бойцов. И вообще проявил себя героем и за нашими спинами не отсиживался. Вот кого награждать надо. Хотя теперь прошли те времена, когда ротный с наганом поднимал роту с криком «Ура!». Крикнуть «Ура» ‒ это полдела, надо увлечь бойцов за собой, своим поведением и поступком внушить им уверенность. А вообще-то в нынешней войне место офицерам, не считая взводных, в штабе батальона или полка, где у них всё под рукой: связь, видео с дронов на мониторах, они на расстоянии всё видят и знают, что происходит на передовой в данную минуту, даже секунду, и дают соответствующие команды.

‒ Ну вот, ‒ вздохнул Земляков, ‒ вляпался я по незнанию.

‒ Ничего, бывает. Теперь знай и не суди поспешно о ком-то, не имея для этого оснований.

‒ Ладно, исправлюсь. Пойду к своему картёжнику.

Развернулся, отправился к напарнику, а Жуликов сам спрыгнул с высокого крыльца:

‒ Спасибо, Серёж, что разрешил поспать. Совсем другим человеком стал.

‒ Расслабляться рано, впереди ночь ожидает.

Более он ничего не стал говорить, потому что и сам знал немного, а то, что их ждало, известно каждому более или менее опытному бойцу. Им предстояло расставить по периметру села караул, выставить секреты, особенно между селом и лесом, где днём скрылись недобитые нацисты. Пароль и отзыв были известны с вечера, для проверки памяти все их повторяли про себя не раз, чтобы в минуты волнения не перепутать «Волну» с «Берегом» и не открыть с испуга «дружеский» огонь. Договорились, что двойки будут до рассвета оставаться на своих местах, до того момента, когда прибудут росгвардейцы, а они потом выдвинутся к окраине села и далее вместе с прибывшим на БМП подкреплением возьмут направление на соседнюю деревню, занятую нацистами, которую на рассвете сначала разворошат арт- и миномётной подготовкой. В общем, дело намечалось очень серьёзное, а значит ‒ опасное.

Всё это сержанты Силантьев и Громов разъясняли старшим двоек, напомнили, что вместе с росгвардейцами придут БМП, и остерегли от желания по ошибке садануть по ним из гранатомёта.

41

Землякову и Жуликову достался пост на западной окраине села. Они нашли укромное место рядом с чьим-то развороченным домом, под защитой которого имелся хороший обзор во все стороны. В развалинах нашли ватное одеяло, постелили его на досках. Спать на них, конечно, не поспишь, но присесть по очереди и подремать можно. Они настроились на долгое ожидание, когда вглядываешься в темноту до рези в глазах и прислушиваешься до шума в ушах. Жуликов сразу присел на одеяло, и Земляков не препятствовал ему, даже сказал негромко:

‒ Если не доспал ‒ поспи, но не вздумай храпеть.

‒ Я не храплю.

Более Земляков не стал развивать пустой диалог, а присел на доски, зная, что пока рано прислушиваться да приглядываться. Если какая-то ДРГ и попытается вдруг навести шороха, то появятся они глубокой ночью, чтобы до рассвета успеть раствориться в темноте, если успеют. А пока сиди, боец, дыши всей грудью, слушай соловья. Он, несмотря на дневную стрельбу и взрывы, не улетал никуда, и теперь выводил такие коленца, что впору заслушаться и забыть обо всём на свете. И Земляков бы забыл, но неудовольствие от недавнего разговора с Силантьевым о капитане обидно отзывалось в душе.

«Ну что меня дёрнуло заговорить о капитане, навести тень на плетень, ‒ печально подумал он. ‒ Ведь капитан только что говорил об ордене, а я подумал о нём бог знает что. Что же я за такая свинья неблагодарная. Да и не нужен мне орден, если уж на то пошло, обходился без него и далее обойдусь. Тогда тем более зачем-то позволил себе усомниться в храбрости капитана. Пока я дома с женой миловался, он себя под пули подставлял, а я: «Капитан знает, когда показаться на передовой!». Да я никто по сравнению с ним, ноль без палочки!»

Единственное, что успокаивало Землякова, это то, что разговор с сержантом был наедине, и не будет он рассказывать о нём всем подряд. Ведь не посиделки здесь у них, чтобы языки чесать. Но как бы ни было, а осадок остался в душе от неуклюжего разговора. «А я ещё всегда сына учу, чтобы тот не вмешивался в чужие разговоры и не говорил о ком бы то ни было что-то порочащее, особенно, если не знаешь всей правды. Но даже если знаешь, то всё равно молчи, помня о старом правиле: «Нашёл ‒ молчи, потерял ‒ молчи», ‒ и в обоих случаях оно верное… А сын? Что сын… Он, голова, в тысячу раз умнее меня, это только с виду кажется инфантильным. ‒ Вспомнив сына, он подумал о жене, вспомнил отца, его ‒ особенно: «Один живёт. И словечка единого вымолвить не с кем, а пчёлы бессловесные. Да ещё старший сын жизнь обломил, внук погиб. Это у меня к ним нет жалости особенной, лишь презрение, и даже более к брату, чем к племяннику. Он ‒ молодой, что ему в уши надули, с тем он и вырос, но чтобы взрослый брат взял фамилию жены ‒ это вообще непонятно. Был Земляковым, а стал Хавренко. Вот те раз! И сыну фамилию сменили. Так мог поступить либо трус, либо откровенный враг. Но как он им мог стать за несколько лет жизни на Украине? Неужели так быстро перекрасился, что у него не осталось ни капли любви ни к родителям, ни к младшему брату, а о Родине уж и говорить нечего. Всё продал, всё сдал. И откуда это всё у него? Хотя если вспомнить детство, и что он был старше на десять лет, то с той поры запомнилась его бесподобная жадность. Щепотку семечек не выпросишь. И ещё всегда настаивал, чтобы всё было так, как он сказал. Уже будучи взрослым, ни во что не считал ни мать, ни отца. А на меня-то, мелкоту, вообще не обращал внимания. Чуть чего ‒ щелбан. Да так бил сильно, что вместе с синяком и шишка проступала частенько. Спросит мать или отец, за что младшего обидел, а тому ответить нечего, только огрызнётся: «Он знает за что!». Вот и поспорь с таким, а уж тем более ‒ накажи. Сам потом не рад будешь».

Сергей пытался вспомнить что-то доброе, сделанное им от души, но так ничего и не вспомнил. Не было такого на его памяти, даже тогда, когда приезжал в гости. Последние годы прибывал с семьёй на машине, привозил полведра семечек, сала полкило, пряников полкило и пустой молочный бидон на сорок литров, подгадывал так, чтобы попасть в то время, когда качают мёд на пасеке. День-два побудет в конце отпуска, а остальное время проводил на море. Уедет с бидоном мёда и нет его до следующего лета. И продолжалось это до 2014 года, когда прошла у них революция, а потом переворот, после которого начались события в Крыму, на Донбассе. Тогда и вовсе он пропал, и его семья пропала. Только и сообщила его жена в апреле 2022 года о гибели Олега в Мариуполе, а когда совсем недавно о гибели сына Игоря сообщила ‒ то все концы оказались обрубленными. И вот теперь живёт в Выселках Фёдор Сергеевич, ходит на могилку жены, и голову ему прислонить не к кому, если и второй сын уехал воевать.

Медленно погрузившись в мысли, Земляков не сразу освободился от них, поглядывая на посапывающего Жуликова. Тот начал иногда всхрапывать, но будить его пока Сергей не решался, понимая, что не привык парень к армейским условиям, многое для него пугающе непривычно. Вот тоже бедолага. Поддался на провокацию, и какая-то тварь теперь хихикает в кулачок, потирает потные ладошки. И взглянув на спящего товарища, выделявшегося белым пластырем на щеке, подумал: «Удачи тебе и ещё раз удачи! ‒ И добавил, вспомнив Макарикова: ‒ И благоразумия!».

Сам он прилёг в середине ночи, передав тепловизор Максиму, когда окончательно разукрасилось звёздное небо, от которого даже соловьи приумолкли, и немного поспал до того предрассветного часа, когда за селом раздалось урчание моторов, и Жуликов слегка толкнул в бок: