Владимир Пронский – Ангелы Суджи (страница 34)

‒ Не хотите, как хотите. Как пироги хомячить, так, наверное, за уши не оттащишь, а послушать полстранички ‒ лень навалилась.

‒ Вон меломану дай почитать. Ему это будет в диковинку, ‒ и указал на парня в наушниках.

‒ Ему-то зачем. Он городской и знать не знает о какой-то пшенице. Ему скажи, что булки на деревьях растут, он и поверит… Ладно, братья, всё это, конечно, шутки для вас. А для меня вполне серьёзно. Я ведь никогда не думал, что фермерством займусь, да и какой из меня фермер, если ни денег нет, ни техники. Так, по случаю, взял поле в аренду, а если взял, если уплачено, тут уж юлой вертеться будешь. Обо всём забудешь, ночи не спишь, особенно если за спиной семья. Ладно, простите, что вам мозг выел, теперь буду помалкивать.

Он действительно сделался с этой минуты спокойным, в разговоры не встревал, что само по себе некрасиво; так иногда с Медведевым перекинется словцом, другим, потому что пропали темы для обсуждения, а новых не предвиделось. Откуда им взяться, если у распорядка свои часы. На них и смотреть необязательно, а если даже и посмотришь, то от этого заветный день не приблизится. А если настроение плохое будет, то может и отдалиться. Тогда уж точно покажется, что нет конца и края этому ожиданию.

27

Всё когда-нибудь начинается и всё когда-нибудь заканчивается. Это лишь первоначально казалось, что больничная эпопея бесконечна. Излечение Землякова завершалось. Вот и апрель наступил, погода давно стояла весенняя, во дворе госпиталя зазеленели кустарники, а воробьи одурели от собственного гомона. Откроет Сергей окно, а оттуда запах набухших почек, и воздух такой чистый и глубокий, что им хочется дышать и дышать.

Швы на руке у него сняли, а зажившую рану разукрасили напоследок зелёнкой. На следующий день он дождался военно-врачебной комиссии, и вот она прошла, его признали годным к дальнейшей службе после реабилитации. Земляков написал рапорт на имя командира своей воинской части о предоставлении месячного отпуска для окончательного выздоровления, и вместе с другими документами, как сказал лечащий врач, его перешлют по электронной почте по нужному адресу.

Он рассчитывал выписаться вместе с Медведевым и тогда вместе рвануть домой, но у того неожиданно неделей ранее появился свищ. Рану открыли, почистили, и вновь зашили, вставили катетер, и теперь Михаилу предстояло ещё какое-то время маяться в палате. Он, понятно, расстроился, но виду не подавал. Когда Земляков, получив проездные документы, в новой форме заглянул в палату попрощаться с парнями, то Медведев удивился:

‒ Вот это орёл! Любо-дорого посмотреть! Когда убываешь?

‒ Сейчас на вокзал поеду.

‒ Жалко, Серёга, расставаться, но ты молодец!

‒ Будем на связи. Созвонимся. Выздоравливай. Не наша вина, что всё так получилось. А то вместе бы махнули.

Они обнялись, посмотрели друг другу в глаза, пожали руки:

‒ В добрый путь! Передавай привет родной земле!

‒ Обязательно!

‒ Во сколько поезд?

‒ Да мне без разницы. Всё равно ночь в Москве коротать. Домой только завтра доберусь.

‒ Жене так и не позвонил?

‒ В дороге позвоню, чего баламутить раньше времени.

‒ Ну ты и садист!

Земляков лишь развёл руками:

‒ Какой есть!

Он вышел из корпуса, на проходной поприветствовал охранника, и пошёл, как ему объясняли, к остановке автобуса. Через полчаса был на вокзале, оформил по военному перевозочному документу безденежный билет, а ещё через полчаса сидел в глубоком и уютном кресле «Ласточки». И вот поезд мягко тронулся, бесшумно набирая скорость, за окном замелькали придорожные строения, а когда вырвались из города, то дачи разбежались вереницами, а за ними ‒ до горизонта поля да редкие перелески.

Перед посадкой в поезд он успел заскочить в сетевой магазин, купил еды на дорогу, воды, была мысль купить, что покрепче, но остановил себя, не захотел менять радость встречи с родиной на похмельное головокружение. Да и кому понравится вдыхать запахи алкоголя, и он не понимал таких людей, когда прежде доводилось в поездках сталкиваться с соседями-выпивохами, то воспоминания были не лучшими. «Вот доберусь до дома, созвонюсь со свояком, приглашу его с женой в гости, вот тогда и посидим вчетвером, а то и вшестером, если Григорий с Ольгой присоединятся, ‒ тогда и выпить не грех!». И представив встречу с семьёй, он почувствовал себя необыкновенно уставшим от ожидания, таким, что захотелось не думать о предстоящей дороге; она вроде не такая уж дальняя, но всё равно каждый её час будет тянуться бесконечно. А что это такое, он испытал недавно в трубе, хотя о каком-то сравнении не могло быть и речи: как можно сравнить то, что не поддаётся сравнению. И вообще теперь ему казалось, что шестидневное испытание ‒ это что-то совершенно другое, до сих пор не до конца понятное и осмысленное. Прочувствовано ‒ это да, так и есть, но пока оно оставалось ни с чем не сравнимым, да и вряд ли когда сравнится. А если что-то наметится похожее, то Землякову казалось, что второй раз он не выдержит подобного испытания, даже если будет очень стараться.

За мыслями он незаметно доехал до Орла, вспомнил о пакете с едой, перекусил, огляделся, словно искал знакомых, и разговорился с дядечкой пожилого возраста: сероглазым, седоватым, коротко подстриженным, с аккуратными усиками. Вернее, тот сам первым спросил, до поры до времени не решаясь тревожить дремавшего военного, а теперь, значит, самое время пришло.

‒ На побывку? ‒ спросил он и представился: ‒ Сергей Ильич.

‒ И я Сергей. Тёзки, значит. А вы угадали? В отпуск после госпиталя.

‒ Ох ты… Сильно досталось?

‒ Что заслужил, ‒ улыбнулся Земляков.

‒ Ну, хотя бы вылечили?

‒ А как вы думаете? Больного за ворота турнули? Вылечили, вот домой отпустили восстанавливаться. И телом, и духом.

‒ Семья есть?

‒ А как же.

‒ Тогда сам Бог велел навестить их. Где воевали?

‒ Под Суджей. Слыхали о таком городе?

‒ А как же. О газовой трубе только и разговоров было. Сколько мучений наши бойцы приняли. Не довелось участвовать?

От вопроса Сергей растерялся, не зная, что сказать. Соврать ‒ пойти против истины, сказать правду ‒ всё равно что похвалиться. Поэтому и промолчал сначала. Молчал и Сергей Ильич; Земляков не смотрел на него, но чувствовал, что он-то внимательно рассматривает его. И тогда выдавил из себя:

‒ Довелось… ‒ и вздохнул.

‒ То-то, гляжу, в какой-то момент вы закашлялись. На вид вроде не больной, а кашель долбит и долбит, а оно вот в чём дело! ‒ он отстранился, посмотрел, словно, изучая со стороны: ‒ Жму вам руку! ‒ и подал ладонь.

Поручкались, а Сергей Ильич в знак признательности ещё и по плечу похлопал, а Сергей от такого внимания скривился от боли.

‒ Что такое? ‒ всполошился тот.

‒ Ранение… Плечо пуля рассадила…

‒ Ой, простите, ради Бога… ‒ попутчик даже сам сморщился, словно это его кто-то саданул по раненому плечу. ‒ Нет мне прощения!

‒ Да ладно… Полегче стало, ‒ кряхтя, отозвался Земляков.

Сергей Ильич, словно желая искупить вину, встал с места и оглядев пассажиров, сказал им, словно поделился величайшей тайной:

‒ Друзья, с нами едет участник беспримерной операции «Поток», проходившей вблизи города Суджа. Все вы о ней знаете. Так поаплодируем же герою! ‒ Он первым захлопал и жестом попросил Землякова подняться, показаться пассажирам.

Что делать. Поднялся, немного смущаясь, поклонился направо и налево, сел на место, посмотрел на соседа:

‒ Не думал, что вы такой ажиотаж устроите. Зачем народ взбаламутили?

‒ Большинству народу, если честно, наплевать на то, что происходит в стране, поэтому и молчать не надо. Надо своим примером воспитывать их. Пусть смотрят и думают, если ещё осталось чем думать… Если честно, тяжело было? ‒ неожиданно спросил он.

‒ Тяжело, но уж извините меня, не хочется ничего вспоминать. Поверьте, воспоминания не самые лучшие. Чтобы их не было никогда.

‒ Вы вот гоните их от себя, а они ещё долго будут преследовать. Я ‒ бывший геолог, и в пору молодости оказался в районе хребта Черского, что в Восточной Сибири, и там однажды попал в неприятную историю. Ненадолго отошёл от лагеря посмотреть грибы и, представьте, заблудился. Впрочем, и опытным уже был ‒ несколько полевых экспедиций за плечами, а вот в тот момент растерялся. Сунулся туда-сюда, начал искать точку входа, а она не появлялась. И день был пасмурным, а без солнца не могу определить направление. И чувствую, что заблудился. Вроде лагерь недалеко, а найти его не могу. А с собой ничего: ни ружья, ни тесака толкового ‒ сумка для грибов и перочинный ножик в придачу. Можете представить моё состояние, когда зовёшь, чтобы отозвались в лагере, а вокруг только ветер шумит в листвягах. К вечеру услышал несколько выстрелов ‒ это, значит, меня отправились искать, либо указывают направление. А уж стемнело. Куда я ночью пойду? Ночью ногу запросто вывихнешь или сломаешь, а в тайге тогда точно каюк. ‒ Сергей Петрович замолчал, видимо, что-то вспоминая.

Земляков спросил:

‒ Чем всё закончилось-то?

‒ Если с вами сижу, значит, всё благополучно. Но для этого мне довелось ещё две ночи провести в тайге, а это ещё то испытание, особенно, когда вокруг тебя медведи шастают. В этой ситуации бог знает, что в голову втемяшивается. Ещё через двое суток вышел я к какому-то ручью, и когда в очередной раз услышал вдалеке выстрел, то вспомнил, что наш лагерь стоит на берегу речушки, и ручей как раз в ту сторону бежит меж поваленных деревьев. К концу дня только дошёл. В общей сложности четверо суток провёл в тайге… У вас-то шесть получилось. Даже представить трудно, не то чтобы сравнить.