— Перед тем, как отправить нас на второй этап, Диедарнис назвал Кайна своим создателем. Это правда?
— Не знаю. Он мог говорить в общем, имея в виду, что фараон — один из последних представителей первых людей. Но если Кайн и вправду был его господином, тем, кто спонсировал его постройку и владел титаном как собственностью, то тогда вообще не понятно, на кой черт он сюда сунулся. Галерея Павших останется без главы… — вскинув кол, генерал ткнул острым концом в сторону юго-западной окраины города, недвусмысленно намекая, что именно туда нам и надо. — Что до остального, то понять нашу акулу сложно. Прочитать — еще труднее. Возможно, он хочет умереть. Возможно, нет. Или же вовсе балансирует на грани между тем и другим и с нашей помощью пытается найти, за что зацепиться. Одно я знаю наверняка: настоящий Диедарнис явно не тот, каким хочет казаться. Когда мы вошли в «подземелье», перед нами предстал злобный, оскаленный, неуравновешенный псих. Все равно что свинья под кристаллом Пасифа, где никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Однако, опираясь на свой жизненный опыт, я могу с уверенностью предположить, что в реальности он не таков. И если копнуть глубже, то ты увидишь, что практически во всех его действиях прослеживается скрытый мотив, причем в подавляющем большинстве случаев со знаком плюс. Болезненная справедливость, извращенная доброта, ценный совет, тщательно замаскированный под полубезумную придурь. Разумеется, зачем ему весь этот цирк мы узнаем разве что в самом конце, однако прямо сейчас у меня есть все основания полагать, что мегалодон нам не враг. Хотя бы в том смысле, что наше уничтожение не является его целью.
— Даже так?
— Он сам мне об этом сказал. Что под конец испытания я увижу в нем союзника и опору. Думаю, с моей стороны было бы глупо не воспринимать его слова всерьез, — ответил Гундахар. — Тем не менее, Диедарнис жесток и крайне опасен. Спору нет. Загадывать наперед я не буду, но, пожалуй, у него получилось разжечь во мне любопытство. Хотя бы тем фактом, что, по сути, он еще никого не убил.
— «Не обнулил» ты хотел сказать?
— Да. Мы внутри уже около двенадцати дней. Это двести восемьдесят восемь часов и ровно столько же уровней. Иными словами, даже того минотавра еще можно спасти. Конечно, со стороны все это выглядит как изощренный садизм. Наслаждение медленной мучительной гибелью. Но на самом деле, глядя на то, с какой легкостью Диедарнис нарушает правила Системы, ему ничего бы не стоило перебить нас на месте. И исходя из этого, я могу сделать вывод, что он намеренно оставил для нас эту лазейку.
— Кровожадный монстр, который по какой-то причине не хочет отыграться за поражение и выместить зло на букашках? Почему так?
— Хороший вопрос. Подозреваю, что время стало для него горьким лекарством. Не только оставило шрамы на «душе», но и напитало мудростью.
— Или свело с ума.
— Все определяется пропорциями, — прогудел игв. — Но согласен, наказание временем одно из самых суровых.
Продолжая преодолевать различные препятствия, мы прошагали еще километра два или три и практически вплотную приблизились к обветшавшему городу, прежде чем я снова обратился к генералу.
— Гундахар, я никогда не спрашивал, но все же позволь поинтересоваться: каким образом ты выдержал три с половиной тысячи лет в заточении? Это же немыслимый срок.
— А что гадать? — фыркнул тот. — Возьми испытание Аргентависа и умножь его на семьдесят пять.
— Я спросил не об этом. Ты знаешь.
Слегка повернув голову, игв надолго задержал на мне взгляд, словно пытался понять, спрашиваю ли я серьезно или из праздного любопытства. Глубоко вздохнул, кивнул своим мыслям и в конечном итоге ответил:
— Мне было тяжело… Поначалу я метался по камере словно зверь. Бил, кричал, ломал кости, пытался расшатать гребаный камень Тула и сломать зачарованную дверь. На пике отчаяния я четыре или пять раз размозжил голову о стены. Прикинул, что если убивать себя каждый час, то за месяц с небольшим я смогу окончательно «освободиться». Однако вскоре я отбросил эту затею, ибо самоубийство — удел слабаков. Тогда же я впервые увидел Эанну. Поклялся не сдаваться и не умирать.
В те далекие времена я часто прибегал к «Оцепенению» — аналогу стазиза или глубокого сна. Расовой способности неупокоенных. Потом, спустя пару сотен лет, я обнаружил, что по какой-то причине способность перестала работать. Не из-за того, что «сломалась», а потому что я чувствовал, будто бы упускаю нечто важное. Я не мог «уснуть», стал тревожным, начал слышать голоса и призрачно знакомый неразборчивый шепот. Это было первым признаком безумия, вкусив который, я поддался слабости и с головой окунулся в мир фантазий и грез. Я сошел с ума. Разбил свой разум на тысячи осколков, а затем веками собирал их обратно. Наверное, я стал единственным, кто смог самостоятельно исцелиться от сумасшествия. Тем, кто преисполнился в своем познании.
— Такое возможно?
— Как видишь, — усмехнулся игв. — Быть может, отчасти именно это и помогло. Я был занят. Бродил по несуществующим мирам, сражался с несуществующими монстрами, собирал осколки себя. Переживал захватывающие приключения, которых никогда не было. Имел друзей, которых никогда не было. Проживал жизни, которых никогда не было. Иногда мне казалось, будто все, что со мной происходит, реальнее некуда. Что, пребывая в одиночестве, я овладел способностью переносить свой разум в тела других, и где-то там во Вселенной я действительно существовал. Видел то, что другим и не снилось.
Вне всяческих сомнений это была самая тяжелая битва в моей жизни — борьба фантазии с реальностью. Ибо чем больше осколков я возвращал, тем отчетливее становились видны стены моей камеры. И, наверное, именно это оказалось самым трудным. Я не хотел возвращаться. Те миры манили меня. Предлагали бескрайние просторы заместо каменного мешка. Но так было нужно. У меня была цель.
«Да уж…» — подумал я.
Увы, как бы я ни старался, но примерить на себя нечто подобное я просто не мог.
По легенде, в семьсот пятьдесят третьем году до нашей эры потомок троянского героя Энея Ромул основал Рим. Казалось, что это событие произошло невообразимо давно, однако к тому моменту Гундахар уже как минимум сто тридцать шесть лет провел за решеткой.
Рождение Конфуция, правление Александра Македонского, Крестовые походы, промышленная революция, мировые войны — все это время генерал пребывал один в тесном карцере глубоко под землей. Более того, оставался там на протяжении пятисот с лишним лет, что мы болтались в депривационных камерах на орбите Юпитера.
— Я бы не выдержал, — абсолютно отчетливо понял я. — Даже десятой доли от того, что перенес ты.
— Нет, конечно. Ты слишком молод. Не забывай, что ко дню оглашения приговора мне уже перевалило за тысячу. Когда живешь столько, категории восприятия немного иные. И по большому счету ты уже в состоянии смотреть на мир с точки зрения вечности. Это первое. Второе — я был уверен, что Эанна в аду. И если бы это было так, то никакие мои страдания не шли бы ни в какое сравнение с тем, что испытывала она.
Произнеся последнюю фразу, игв улыбнулся, но не радостно, а скорее наоборот — бесконечно тоскливо.
— Если бы я знал, что она в Орлионтане, а ее дух сладко спит, овеваемый успокаивающей лучистой энергией, я бы, конечно, непременно покончил с собой. К тому моменту я уже давно свыкся с мыслью, что мы никогда не сможем быть вместе из-за той жизни, которой живем. Точнее — жили.
Признаться честно, в ту самую минуту я испытывал непреодолимое желание ему посочувствовать. Но не делал этого, так как понимал, что Гундахар рассказал обо всем не для жалости. Это был колоссальный жизненный урок. Жестокий и беспощадный, который я должен был усвоить, не повторяя.
— Но это ты. А что насчет Диедарниса?
— В некоторой степени титану проще, чем мне. Он машина. А машины не подвержены переживаниям времени. Им не бывает скучно. Они не поглядывают на часы, наблюдая за тем, как медленно ползет секундная стрелка. Наверное, отчасти поэтому он испытывает каждого из участников кроме меня. Ибо проверялка не выросла.
— Что ж, с этим не поспоришь, — согласился я, вдруг почувствовав, что генерал прав.
С тех самых пор, как он появился, «давление» мегалодона будто исчезло. Нет, оно по-прежнему было, однако фигура Гундахара излучала вокруг себя настолько непоколебимую внутреннюю уверенность, что своим фоном запросто перебивала все остальное. Все равно что козырной туз, с легкостью кроющий козырного короля.
— Диедарнис сказал, что я зачем-то ему нужен, — вспомнил я.
— На этот счет у меня тоже есть некоторые соображения, но боюсь, что ни одно из них тебе не понравится.
— Поделишься?
— Нет. И советую пока не забивать себе этим голову. Сперва выживи, ну а затем он сам тебе обо всем расскажет. Да, и еще кое-что: если хотя бы одна живая душа узнает о том, что я тебе рассказал…
— То я буду познавать «криолитовое посвящение» до конца своих дней. И после смерти тоже.
— Верно, — усмехнулся игв. — А теперь заканчивай с вопросами и внимательно следи за тем зданием.
Генерал указал в сторону некогда роскошного отеля, весь первый этаж которого занимало огромное казино.
— Кажется, кто-то только что вошел внутрь.
