Владимир Поселягин – Я – истребитель (сборник) (страница 68)
Эту песню я пел раза три-четыре. Немного, но голос успел поставить – где грустный, где убеждающий. Судя по тому, как меня слушали, они прониклись.
– М-да… Кхм. Удивил, лейтенант. Я думал, что ты уже не сможешь… а ты смог. Удивил. Много репетировал?
– Только мысленно. Вы первые, кто ее услышали, – честно ответил я, плашмя положив гитару на колени и тихонько перебирая струны.
– Кузнецов, что скажешь, пойдет? – спросил генерал у сидящего комиссара, который устроился на подоконнике и пускал наружу папиросный дым. Он, кстати, не один такой был, с разрешения Жигарева многие курили прямо в избе.
– Хорошая песня. Но в эфир ее нельзя, цензура не пропустит, а на пластинках пойдет на ура, – ответил он, выпустив очередное колечко дыма.
– Жаль, – искренне сказал генерал.
Насколько я понял их разговор, Жигарев хотел, чтобы я спел ее в радиоэфире, комиссар же возразил, что не разрешат. «Я – ЛаГГ-истребитель» они тоже забраковали. Нельзя петь про погибшего летчика. Позитива нет. После некоторых размышлений, показав, что мой репертуар они знают неплохо, решили остановиться на «Первым делом самолеты, ну а девушки потом». Конечно, это только их мнение, решать будут в Москве.
Через полчаса мы с Никифоровым, которого отправили вместе со мной, и еще с пятью пассажирами транспортного «Дугласа» на закате вылетели в Москву.
– Подлетаем! – услышал я вопль в ухо от сидящего на жесткой лавке соседа, военинтенданта с толстым портфелем в крепко сжатой руке.
«Заснул все-таки!» – подумал я и потянулся.
Посмотрев в иллюминатор, не увидел ничего – все окутывала темнота. Время прилета, по моим прикидкам, было около часа ночи. В салоне царила такая же темень, так что возможности посмотреть на часы, проверить, угадал ли, не было.
Постоянно накатывала невесомость, из-за которой страдал тот полковник – я не видел, но слышать слышал. Хорошо, что кто-то из экипажа догадался дать ему ведро, а не то пришлось бы отмывать салон.
Легкий толчок известил, что посадка прошла успешно. Ревя моторами, мы катились по ночному аэродрому. Кое-где посверкивали посадочные огни, которые прямо на глазах гасли, остался только один, именно к нему двигался наш самолет.
Высадка прошла довольно быстро и деловито. Два человека, что нам подали трап, разбили пассажиров на две команды и показали, куда идти. Одна группа – это мы с Никифоровым, другая – все остальные. У диспетчерской уже ждала черная «эмка». Цвета я, понятное дело, не разглядел, ночь все-таки, да и на аэродроме жестко соблюдали режим светомаскировки, просто предположил.
– Старший лейтенант госбезопасности Никифоров, лейтенант Суворов? – спросил водитель, стоявший у двери.
– Да, это мы, – ответил особист.
– Попрошу предъявить документы, – велел водитель.
«Строго тут у них!» – подумал я, тоже протягивая удостоверение.
Мазнув по моему лицу лучом фонарика, водитель спросил:
– Ваши вещи?
– У нас нет вещей, – коротко ответил Никифоров.
– Тогда попрошу в машину.
Ехали мы где-то около часу, за окном ничего интересного. То есть та же темнота, и только редкие патрули мелькали в свете притушенных фар.
– Приехали, товарищи командиры. Комната для вас уже забронирована. В десять утра за вами приедут, так что ожидайте.
Мы вышли из машины и направились к затемненному входу в какое-то большое здание.
Никифоров действовал уверенно. Подойдя, он попытался открыть дверь, но, поняв, что она закрыта, стал бухать в нее кулаком, пока она не приоткрылась и не выглянул мужчина в полувоенном френче с фонариком в руке.
Осветив нас, он спросил:
– Никифоров и Суворов?
– Это мы, – ответил особист.
– Прошу за мной.
Мы быстро зарегистрировались и в сопровождении мужчины, оказавшимся портье, направились на третий этаж, где находилась наша комната.
Быстренько скинув новенькую форму, что мне выдали вместо старой, изгаженной при побеге от немецких диверсантов, я пошел умываться, пока Никифоров, закрыв тяжелые портьеры, осматривался, используя пару свечек.
– Даже горячая есть! – сказал я, выходя.
– Да? – удивился особист и тоже прошел в ванную.
Точно не помню, существовали ли в то время, то есть в теперешнее, комнаты с ваннами. Наш номер хоть и был двухместный, но санузел имел имел. Генеральский, что ли?
Меня это, если честно, мало заботило, я хотел спать, поэтому вырубился сразу, как только моя щека коснулась белоснежной подушки. Меня не разбудил даже Никифоров, который, вернувшись, стал устраиваться на своей кровати.
– Вставай, нам через час выходить. – Особист, толкнув меня в плечо, отошел в сторону, что-то напевая.
Быстро сев, я протер глаза и спросил сонным голосом:
– Сколько времени?
– Почти девять.
– Угу. Я ванную, – сказал я и, подхватив со спинки стула выданное полотенце, направился в туалетную комнату. После завтрака в ресторанчике на первом этаже за нами пришли.
Раздавшийся стук в дверь вырвал меня из полудремы. Пользуясь солдатской мудростью, я пытался урвать сон где только можно и сколько можно.
С интересом читавший газету Никифоров поднял голову и посмотрел на меня.
Щелкнув курком, я пожал плечами, после чего с недоумением посмотрел на пистолет в своей руке. Хмыкнув, убрал маузер с глаз долой, прикрыв его полотенцем.
«Надо же, фронтовые рефлексы и тут действуют!» – мысленно покачал я головой.
Положив на стол газету, Никифоров встал и подошел к двери.
– Добрый день. Это номер лейтенанта Суворова? Я правильно попал?
– Правильно. Вы кто?
– Я из ГлавПУРа РККА, назначен куратором к лейтенанту Суворову на все время пребывания в Москве. А сейчас буду сопровождать его на Всесоюзное радио. Машина уже внизу.
– Да? Попрошу предъявить ваши документы, – приказным тоном сказал особист. Он был в полной форме ГБ, которую, как и я, получил перед вылетом. Так что посланник немедленно предъявил удостоверение.
– Хорошо, мы сейчас спустимся, – ответил особист, возвращая документ.
– Мы? Извините, но у меня приказ доставить только Суворова, но, насколько я понимаю, вы им не являетесь, не вижу сходства с газетными фотографиями…
– Я старший лейтенант Никифоров, сопровождающий лейтенанта Суворова. На лейтенанта уже было совершенно несколько покушений со стороны немцев, так что меня приставили к нему в качестве охраны, – достаточно емко ответил особист, приглашая гостя войти.
– Да?! – искренне удивился вошедший в комнату парень лет двадцати пяти в форме младшего политрука.
– Именно, так что я сопровождаю его везде.
– Ну ладно. Хорошо. Нам пора ехать, – повторил гость, с интересом разглядывая меня. – Ах да. Меня зовут Леонид Филечкин, – опомнился он.
– Вячеслав, – протянул я ему руку.
– Старший лейтенант Никифоров, – сухо кивнул особист. Сближаться с нашим сопровождающим он явно не собирался.
– Вы уже готовы? Тогда прошу за мной.
Мы спустились в фойе, оставили ключ и вышли на улицу, где ездили редкие автомобили.
– Так мы что? В «Москве» ночевали?! – не понял я, глядя на название гостиницы.
– Да, получился такой каламбур, вы проживали в двойной Москве. Прошу в машину, – указал Леонид на стоявшую у входа машину. Что была за марка, я затруднялся сказать, но явно не детище советского автопрома. Она была мне незнакома.
Я с интересом разглядывал родной город в военное время. На окнах, как в кинохрониках, были белые полосы крест-накрест. Но налюбоваться мне не дали, не успела машина тронуться с места, как довольно быстро остановилась.
– Приехали. Выходим, – сказал Леонид и первым покинул салон.