Владимир Поселягин – Я – истребитель (сборник) (страница 121)
В это время диктор замахал руками, прося продолжать: сам он был пока недееспособен, это было видно.
– Как я уже говорил, таких рассказов у меня несколько. Точно не скажу, но больше десятка, а сейчас я хотел бы рассказать пару анекдотов, пока мне несут гитару. Начну… хм… представьте. Сейчас с врагом сражается каждый – и на фронте, и в тылу. И не только в нашем. Вот представьте: служит в главном управлении немецкой разведки некий… э-э-э… фон Штирлиц, истинный ариец, патриот фашистского рейха – пробы негде ставить. Но это по документам. А на самом деле – коммунист, чекист старой закалки Максим Максимович Исаев. Человек, обладающий огромным мужеством, холодным аналитическим умом, но и наделённый невероятной удачливостью. И в процессе выполнения им заданий советского командования в самом фашистском логове случаются удивительные истории. Например, вот такие.
– Штирлиц, а вы почему не закусываете? – с подозрением спрашивает Мюллер. – Вы что, русский?
– Мы, немцы, – народ экономный, – выкрутился Штирлиц.
Мюллер шел по лесу и услышал стук.
«Дятел», – подумал Мюллер.
«Сам ты дятел», – подумал Штирлиц, сворачивая рацию.
Мюллер шел по улице. Вдруг ему на голову упал кирпич.
«Вот те раз», – подумал Мюллер.
«Вот те два», – подумал Штирлиц, бросая второй кирпич.
– Это, конечно, простенькие анекдоты. Давайте посложнее.
Гитлер принимает в своем кабинете Муссолини. Вдруг дверь распахивается, входит Штирлиц, ни на кого не обращая внимания, подходит к сейфу, открывает его своим ключом и начинает рыться в нем, выбрасывая ненужные документы на пол.
– Кто это? – удивленно спрашивает дуче.
– Русский разведчик Исаев, – безразличным тоном отвечает фюрер. – У нас замом Мюллера числится.
– Так почему же вы его не арестуете?
– А, все равно отвертится.
Гестапо обложило все выходы, но Штирлиц вышел через вход.
– Или вот…
Приезжает Гитлер в сумасшедший дом. Все пациенты выстраиваются в шеренгу и поднимают правую руку с криком «Хайль Гитлер!». Гитлер проходит вдоль шеренги и в конце видит человека с опущенной рукой. Спрашивает:
– Что же ты меня не приветствуешь?
Человек отвечает:
– Так я же не псих, я санитар.
– Или… А вот и гитару с гармонью принесли.
Подхватив гитару, принесенную местной служащей с потекшей тушью, – она явно плакала – сделал перебор, проверяя звучание, и прежде чем играть, произнес:
– После юмора хотелось бы спеть чего-нибудь такого, веселого, бодрого, военного. К сожалению, таких у меня всего пара, надеюсь, вам понравятся, я их еще не исполнял. Первая посвящается всем водителям, и не только фронта, а еще и тем, кто кует победу у нас в тылу.
– Хэ-хэ-хэ, – вытирая слезы от смеха, невольно хохотнул Мерецков.
– Да, как ни странно, но первую часть он отработал хоть и напряженно, но за цензуру не вышел, – ответил Симанович.
– Это да. Вроде все в порядке. Вон, слышишь, и песни хорошие… Нужные.
– Это да, главное, чтобы что-нибудь не ляпнул, отвечать-то нам.
– Если бы хотел, то ляпнул. Видишь же, что он себя контролирует.
– Посмотрим, до конца эфира еще десять минут осталось. Давайте лучше песню дослушаем, хорошо поет, все-таки талант у мальчишки…
– А сейчас, товарищи, представьте, что прошло двадцать… ну может, даже тридцать лет. Мы, конечно, победили, и вот какую песню МОГУТ написать наши потомки… – послышался из репродуктора немного плавающий, слегка запинающийся голос Суворова.
– О чем это он? – повернулся к комиссару Симанович.
– Ой, сейчас что-то будет… – что-то предчувствуя, пробормотал резко вспотевший Мерецков.
Адъютант Мехлиса с силой бил судорожно кашлявшего Льва Захаровича по спине. Комиссар, посмеиваясь, с удовольствием слушал своего подопечного, который довольно неплохо выступал по местному радио, пока в конце передачи не произнес странные слова. К сожалению, Лев Захарович в это время пил крепкий грузинский чай, так что неудивительно, что он поперхнулся.
– …прибаф-фь… – прохрипел Мехлис.
Адъютант подошел к большому ящику радио и прибавил громкости. Кабинет наполнила ПЕСНЯ:
– Товарищ капитан, просыпайтесь, уже восемь ут-ра, – тряс меня кто-то за плечо.
С трудом разлепив глаза, я увидел над собой склонившегося ведомого.
– Степка, долетел, значит?
– Долетел, товарищ капитан.
– Хорошо. Что вчера было? А то я смутно помню.
– О-о-о, вы вчера по радио выступали, все под таким впечатлением! Спрашивают, когда вы еще про фон Штирлица?..
– Штирлиц?! Радио? Какое еще, на фиг, радио?! – перебив, с недоумением переспросил я.
Лаврентий Павлович Берия стоял у окна и наблюдал, как два водителя копаются во внутренностях его машины. Трехлетний «Паккард», на котором в последнее время ездил всесильный нарком, пару дней назад стал дергаться в тот момент, когда трогался с места, и сейчас водитель, позвав на помощь коллегу, ковырялся в движке.
– Совершенно ничего не помнит? – поинтересовался нарком, отворачиваясь от окна.
– По крайней мере, не симулирует точно. В течение получаса он смог вспомнить только то, что: «Там вроде обои зелененькие были». В принципе не ошибся, в студии стены окрашены в зеленый цвет, – ответил стоявший навытяжку капитан госбезопасности Никифоров.