Владимир Поселягин – Осназовец (страница 38)

Томская сломалась, предположу, сама она покончила жизнь самоубийством.

Парни из моей группы ничего не знали и алиби подтвердить не могли, хотя и пытались. Меня тоже по-всякому крутили на признание, дело-то серьезное, все на уши встали, но я твердил одно и то же: купался в озере, пытаясь остудить разгоряченную голову, и планировал, какое письмо отправить Верховному, сообщая о делишках убитого. Те до сих пор так и не смогли доказать, что это был я, но другого свидетеля у них не было, а Томская подтвердила все словесно, ничего не подписывая, а потом уже было поздно. Арестовать меня они не могли, я тоже не простой человек, поэтому подставили по-другому, что позволило им законно заключить меня под стражу.

Месть была совершена шесть дней назад, а позавчера меня доставили в Москву и все эти дни держали в карцере, на воде со странным привкусом — я подозреваю, что мочи, и хлебе.

Мне надо было уйти еще тогда, той же ночью, шанс был. Но я еще не знал, что Виктория через сутки покончит с собой, что друзья и товарищи начнут от меня отворачиваться. Все уже поверили, что я это сделал, а потом было поздно, охраняли меня так, что не вывернешься. Была еще возможность сбежать, угнав самолет, на котором меня перевозили в Москву, мою судьбу должен был решать Верховный суд, но шестеро церберов, охранявших меня, не дали шанса. А сейчас я находился в тюрьме, о которой ничего не знал, и строил план побега. Пока я жив, я буду об этом думать.

Если бы мне дали возможность вернуться в прошлое, я бы не изменил своего решения, та мразь должна была умереть. Я не мог поступить по-другому, иначе я бы перестал уважать себя и даже бы начал презирать. А это все, край, потеря личности, сломался бы, не смог бы перенести это. Да, сейчас я в заключении, но иду с гордо поднятой головой. Так как знал, что я был прав и действительно не мог поступить по-другому. Пусть еще докажут, что это я.

Предположу, что первые дни меня мариновали в карцере, истощая физически, а сейчас будут колоть на признание. Им неважно, я это сделал или нет, есть приказ получить признание, вот они его и выполняли. Без обид, ребята, но вы тут лишь пешки в чужой игре, в принципе, как и я, но ведь некоторые пешки могут быть скрытыми ферзями.

Берия тоже мне помочь не мог — высокие политические игры, у него у самого под задом место зашаталось. Ведь тогда под Москвой после того рейда именно с Политуправлением и вел негласную войну нарком, не только с армейцами. А тут такая возможность, так что политработники крепко за меня взялись и шанса потыкать моего наркома в нагаженное не упустят. Как говорится, я был пешкой, меня все равно заставят сознаться. Наверняка еще и потребуют, чтобы я признался, что действовал по личному приказу Павловича. У того только один выход — если я покончу жизнь самоубийством, так что тут и взятки гладки. Никому говорящий свидетель не нужен. Своре, что грызется там, у Олимпа, у трона Зевса-Сталина, я не нужен. Так что у меня один шанс — бежать, и как можно быстрее.

— Встать, лицом к стене, — приказал надзиратель, когда мы, пройдя две запираемые железные двери, поднялись на первый этаж и остановились у одной из дверей. Окно в коридоре дало мне понять, что сейчас вечер. А то я уже немного потерял счет времени, сидя в карцере. Это было несложно, всего-то дело в том, что постоянно впадаешь в забытье.

Надзиратель заглянул в кабинет и доложил, что задержанный доставлен.

— Заводи, — расслышал я из кабинета.

— Заходи, — велел мне надзиратель.

Пройдя в кабинет, я быстро осмотрелся. В нем было трое, сопровождение осталось снаружи, а на окнах были решетки. Это первое, что я отметил. За столом сидел мужчина в форме следственных органов прокуратуры. Двое других — мордовороты в обычной красноармейской форме без знаков различия, с закатанными по локоть рукавами. Мясники, да я знал, кто это такие.

Все трое были здоровяками, и я со своим хрупким телосложением казался Дюймовочкой среди гигантов. На самом деле телосложение у меня было нормальное, я был невысокий и стройный. Но рядом с этими тремя действительно казался мальчиком-с-пальчик.

— Бить будете? — спросил я, с интересом осмотревшись. Наручники с меня, кстати, так и не сняли, это наводило на правильные мысли. В карцере меня подержали, я ослаб, это действительно было так, теперь можно и к жестким методам дознания перейти. К этому, похоже, все и шло.

— Это от тебя зависит, — сказал следователь и, пододвинув к краю стола лист бумаги, сказал: — Подписывай.

Я продолжал стоять в дверях, не делая шага внутрь комнаты, и с интересом разглядывал мордоворотов.

— Вы знаете, кто я?

— Просветили, — кивнул следователь. — Можешь и не пытаться оказать сопротивление, в этом кабинете мы и не таких ломали. И генералы были, цени. К тому же у тебя наручники, и ты ослаб.

— Вы мало продержали меня в карцере. Двух дней мало, нужно было хотя бы три-четыре, — повернув голову к следователю, сказал я и, когда оба мордоворота сделали ко мне первые шаги, добавил: — А наручники я снял.

Я действительно ослаб в карцере, но не до такой степени, чтобы не справиться с этими здоровяками. Они были сильны, а у одного еще и реакция оказалась неплохая, но с профессиональным диверсантом им было не совладать.

Наручники были неплохие, открываясь, они показывали острую кромку. Именно острием этой кромки я и ударил дважды в гортани здоровяков. Один чуть не увернулся. И пока те зажимали себе горла, захлебываясь кровью, я подскочил к столу следователя, который уже собирался заорать, и нанес точно такой же удар. Теперь уже трое хрипели в кабинете. Говорить они не могли и теперь медленно умирали, чувствуя, как легкие заполняются кровью.

Заперев изнутри дверь, я снова вытянул из-под кожи кусок спицы, которой и вскрыл замок наручников, теперь освободив и правую руку, после чего убрал спицу в карман, а наручники положил на стол.

Один из здоровяков, что лежал у меня под ногами, вдруг схватил меня за штанину и потянул к себе, глядя на меня безумными от страха глазами. Умирать он явно не хотел.

— Это тебе за все твои делишки, — брякнул я и дернул ногой, освобождаясь. Друзей у меня тут не было, и я перешел грань, когда не мог убивать своих. Не всех, но таких запросто, да и то защищаясь, а так постараюсь обойтись без особых убийств. Не трогают меня, я никого не трону.

Я был не в сапогах, а в полуботинках без шнурков и обмоток, поэтому ходить пришлось старательно, чтобы не было шума волочащихся по полу каблуков. Естественно, форму, а я был в своей старой форме, с которой спороли все нашивки, и без ремня, забрызгал кровью. Но шанса поменять одежду не было, ничего не подходило.

Первым делом я обыскал следака, взяв с него немного денег, наручные часы — тот их, похоже, снял и убрал в карман, видимо рассчитывая пустить руки в дело, и боялся встряхнуть. Еще был носовой платок и зажигалка. Замерев, я разглядывал зажигалку.

Она мне была знакома, очень хорошо знакома, даже характерная царапина на донышке была на месте. Я ее уже держал в руках, но дал мне ее тогда политрук сборного отряда, когда я перегонял на сцепке трофейную технику. Именно этой зажигалкой я и сжег тогда свои липовые документы, уничтожая на всякий случай улики.

— Сука, — посмотрев на следователя, с ненавистью сказал я. Как она попала к нему, было не сложно догадаться.

Осмотрев папку с моим личным делом и тот лист, что мне пододвинули, я только скривился и чиркнул зажигалкой, уничтожая все, что мне попало в руки.

Оружия не было ни у следователя, ни у здоровяков. Это было плохо, та тройка сопровождения осталась снаружи, а по-другому из кабинета не выйти, только через дверь. Обыск тел здоровяков ничего не дал, один, кстати, уже отошел, второй был близок к этому, лишь следователь еще держался, булькая легкими.

То, что я уже не совсем в форме, было видно, рывок к здоровякам и последующий к следователю вызвал у меня потемнение в глазах, тяжелое дыхание и крупный пот по всему телу. Но делать нечего, еще ничего не закончилось.

Оружия у следователя действительно не было, но имелась пустая кобура и запасной магазин в кармашке, носил тот, видимо, «ТТ», но сдал его на входе, когда прошел в этот корпус. Штатная процедура, блок-то для особо опасных.

Сняв ремень, я надел его и, застегнув, согнал складки назад и привычно поправил кобуру, переместив ее на правую ягодицу, а не как носил следак, на боку. Тянуть было нельзя, темнело, поэтому взяв в обе руки карандаш и перо, измазанное чернилами, я открыл замок и, толкнув дверь, стремительно вышел в коридор. Надзиратель справа получил карандаш в горло и выбыл из игры, а вот с парнями было сложнее. В момент моего выхода они стояли напротив двери у стены и о чем-то весело общались. На шум в кабинете они не обращали внимания, будучи привычными к этому делу.

На мое появление они сразу отреагировали, пока конвоир, хрипя горлом, сползал на пол коридора — придурок догадался выдернуть стержень карандаша, и сразу атаковали. Я отработал правого, и пока тот, прыгая на правой ноге, выдергивал из левой перо, этим давая дорогу артериальной крови, которую то до этого закупоривала, а я уже был в схватке со вторым. Против меня, даже ослабевшего, тот не тянул. Перекувыркнувшись через меня, он упал на пол под хруст правой руки, которая была у меня в захвате, и я добавил ему в висок. Убивать их я не хотел, но тут был вынужден. Добавив второй раз, уже насмерть, я метнулся к первому бойцу, что пытался зажать рану и уже открыл рот, чтобы крикнуть, и просто вырвал ему гортань.