Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 49)

– Не бойтесь, я – друг…

Словно в подтверждение своих слов незнакомец протянул Чибисову руку. Капитану ничего не оставалось, как ухватиться за нее, и через мгновение он уже был на скале рядом с неизвестным, судя по одежде, местным жителем. На вид ему было далеко за сорок и, несмотря на худобу и невысокий рост (Чибисов оказался выше горца почти на полголовы), силой явно не обделен. Разведчика он втащил буквально на раз, и у капитана до сих пор ныла кисть после его стального хвата. Из-под кустистых бровей внимательно и, как показалось Чибисову, мрачно смотрели поблескивающие во мраке глаза.

– Не бойтесь, – повторил незнакомец. – Скорее надо поднимать остальных, пока не пронюхали немцы.

Чибисов с удивлением отметил, что незнакомец, хотя и неправильно ставит ударения в некоторых словах, говорит по-русски довольно хорошо. Горец кивнул в сторону пропасти:

– Как там мой сын?

– Сын?! С ним все в порядке.

Чибисов, вспомнив, что обещал подать знак, бросился к веревке.

Вдвоем они быстро вытянули на скалу Брестского. Следующим был сын горца. Он уже не казался таким испуганным и даже, кажется, немного повеселел. Во всяком случае, паренек благодарно улыбнулся помогавшему ему выбраться наверх Чибисову. Последним перевалил через край Крутицын. Подъем измотал старшину. Тяжело дыша, он несколько минут просто лежал на краю, переводя дух.

– Все? – спросил горец.

Чибисов молча кивнул и тут же вспомнил о Соловце. Тьма скрыла мгновенно помрачневшее лицо капитана.

Горец тем временем отдал какое-то распоряжение сыну, и когда тот стал споро сворачивать веревку, снова повернулся к разведчикам:

– Идемте, тут недалеко мой дом. – Заметив, как переглянулись русские, быстро добавил: – Не бойтесь, к немцам не приведу. Да и стал бы я вас спасать тогда…

8

У пастуха Трофима Думитру было два сына. Старшему Василю в тот год минуло пятнадцать. Это был крепкий смышленый юноша, надежный помощник отцу и матери. А вот с другим, двенадцатилетним Петро, пастуху не повезло: какой-то замороженный он был, неживой будто.

Странность эту родители заметили за сыном годам к двум. Его ровесники уже вовсю бегали по селу и первые слова лепетали, а он, как лежал в люльке, так и продолжал лежать. Сильно за что-то, видать, прогневалась на их семью Царица небесная. Только через зиму Петро стал сам вставать на ножки, но дальше двора никуда не ходил, а просиживал целые дни, уперевшись спиной в стену дома и неподвижно глядя в одну точку перед собой, словно пытаясь что-то вспомнить.

«Дурачок», – говорили про него односельчане: кто с сочувствием, а кто и с насмешкой. Но, глядя в темно-карие, печальные глаза сына, отец отказывался верить в это.

Продав часть овец, Трофим повез Петро в город к нужным врачам. Местные эскулапы говорили что-то про нарушение нервно-мозговой деятельности, сыпали другими малопонятными научными словами, заглядывали мальчику в рот, слушали дыхание и били его по коленям маленькими резиновыми молоточками, но ничего определенного сказать не могли и только сокрушенно разводили руками. Хотя, видимо, чтобы не расписываться в полном своем бессилии, они все-таки давали какие-то порошки и микстуры. Трофим благодарно кивал, оплачивал осмотр и лекарства и все больше терял надежду на выздоровление сына. Оставалось лишь одно: молиться Божьей Матери и ждать чуда.

И чудо произошло. В один из дней Петро, которому в ту зиму минуло девять, не обращая внимания на снующих рядом беспардонных кур, что боялись паренька не больше прислоненного к дому тележного колеса, стал вдруг водить указательным пальчиком по земле, а спустя неделю и вовсе выкинул такое, что от него никто не ожидал. Взял и куском угля нарисовал на беленой печи портрет матери. Да так похоже и ладно это у него вышло, что Трофим с женою не удержались и соседей позвали поглядеть на Петрову «мазню».

– Смотрите, он вовсе не дурак! – говорил им счастливый отец. – Раз такие картины рисует.

А соседи только качали головами и говорили, мол, знатный художник мог бы из твоего сына получиться, если бы не болезнь.

Дальше – больше. Теперь Петро рисовал каждый день. Вскоре на хлебной печи не осталось ни одного свободного места: куры, овцы, старший брат и сам глава семейства с пастушечьим посохом в руках и лихо заломленной кэчуле красовались на ее стенах.

Тогда Трофим поспешил в сельскую лавку, где скупил всю имеющуюся в наличии бумагу, включая оберточную. Красок, правда, у лавочника не нашлось, но он клятвенно заверил Трофима, что непременно привезет из города, а пока предложил взамен несколько химических карандашей.

«Пускай рисует, – думал Трофим, глядя, как Петро с непроницаемым лицом марает карандашом бумагу. – Глядишь, и оттает малец…»

А в это время на европейских равнинах вершились большие дела, трещали по швам границы, и новые вожди звали к новому переделу мира. В наэлектризованном донельзя воздухе опять запахло великой войной. Когда-то Трофим был участником одной из них. В далеком теперь шестнадцатом году рядовой румынской армии Трофим Думитру сражался бок о бок с егерями генерала Брусилова. Тогда румыны и русские были союзниками, братьями по оружию и вместе рисковали жизнями на заснеженных карпатских перевалах, выбивая с хорошо укрепленных позиций кайзеровских солдат.

Но много воды с тех пор утекло. Распалось былое братство. Многое изменилось в мире. Когда Германия вдруг стала другом его стране, вернее, королю Михаю и тем, кто толпился у трона юного правителя, Трофим только пожал плечами и хотя не очень-то разбирался в политике, был почему-то уверен, что ни к чему хорошему эта дружба не приведет. После того как Румыния вслед за немцами объявила войну России и по всей стране обьявили всеобщую мобилизацию, он недолго думая перегнал своих овец высоко в горы, где у него был небольшой пастушечьий домик, перевез туда семью и на несколько лет забыл и о немцах и о войне…

9

Василе лежал на краю скалы и терпеливо ждал, когда солнце начнет клониться к синеющим на западе вершинам – это был знак, что пора гнать овец к дому. Коротая время, пастушок смотрел то на горы, то на неспешно плывущие над ними облака и мечтал.

За свою короткую жизнь Василе видел только родные Карпаты и, хотя они были прекрасны, он хотел бы уплыть вместе с облаками туда, где на равнине раскинулись чудесные города и страны, где далеко на задернутом туманами востоке лежит загадочный Советский Союз, в котором, как говорил отец, нет богатых и бедных, и где вся власть принадлежит простым работягам, крестьянам да пастухам.

Правда, от отцовского двоюродного брата, единственного из всей родни выбившегося в люди и приезжавшего в село перед самой войной, Василе услышал о Советском Союзе совсем другое, и истории эти были почище сказаний о знаменитом валашском воеводе.

Под воздействем выпитого все больше кренясь к испуганному и жадно внимающему его словам мальчишке, дядя рассказал про страшного усатого человека, что живет в крепости из красного кирпича, про бесконечные потоки крови, что льются из-под старинных чугунных ворот ее, и что все люди той страны – рабы того усатого человека. И только немцы – да-да, именно немцы (тут дядя обратил свое тяжелеющее лицо к отцу), – могут помешать ему запустить свои щупальца еще дальше в Европу. Для пущего эффекта дядя выдержал многозначительную паузу, округлив при этом хмельные глаза. Мальчик слушал родственника раскрывши рот, а отец только посмеивался, да подливал разгорячившемуся гостю вина…

Василе уже хотел было гнать стадо к дому, как звуки выстрелов и едва различимый собачий лай внезапно нарушили суровый покой теснящихся вокруг гор. Тут же, позабыв про овец, пастушок, непроизвольно открывши рот, весь обратился в слух. Прогрохотало и стихло. Но не успел Василе опомниться, как где-то далеко внизу, среди бескрайнего моря елового леса, вдруг снова зародилась прерывистая звуковая волна и покатилась все ближе и ближе.

Тра-та-та! – зло переговаривались между собой во влажных хвойных глубинах невидимые автоматы, и словно вторя им, заходились лаем собаки. За спиной Василе встревоженно заблеяли, зазвякали колокольцами овцы.

Внизу, вне всякого сомнения, шел бой и это означало, что война, еще весной бушевавшая где-то далеко на равнине, добралась наконец и до его родного дома.

Правда, порой над горами стали проноситься и уходить куда-то за перевал серобрюхие немецкие самолеты с крестами на гордо распластанных крыльях, но они не стреляли, не сбрасывали бомб, спеша на восток на равнину. Спустя некоторое время они возвращались – железные грохочущие птицы, но к ним привыкли – они стали частью этого мира. Но тут…

Сняв с головы шапку, подобно ящерке, замирая и вжимаясь в землю при каждом новом выстреле, Василе осторожно подобрался к краю скалы и глянул вниз. Вначале, кроме неспешно качающего тяжелыми ветками ельника, что не одну сотню лет упорно штурмовал крутой склон, он не увидел ничего.

Тра-та-та-та! Бах, бах! – вдруг звонко и весело захлопало совсем рядом, и из-под еловой крыши вдруг выскочили трое одетых в камуфляж людей. За плечами небольшие мешки, в руках автоматы. Один из беглецов вдруг посмотрел вверх, и Василе, боясь, что его заметят, испуганно вжался в скалу, успев, однако, разглядеть красную точечку, алевшую у того на пилотке. «Русские!» – догадался Василе, осторожно приподнимая голову. Они растерянно остановились на опушке и, видимо, мгновенно поняв, что ходу им дальше нет, метнулись к единственному прибежищу – большим вросшим в землю валунам под скалой, белевшим вылизанными временем боками. От леса до валунов было не больше семидесяти метров. Словно сказочные великаны когда-то решили соорудить здесь свое костровище – натаскали гигантских камней, сложили их под скалой, да отчего-то передумали и ушли.