Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 48)
– Ну и охочь ты до женского пола, Брестский, – говорили ему порой сослуживцы. – Сколько «жен» уже за спиной оставил?
– Ну и что с того?.. Я, быть может, главное мужское дело на Земле делаю – детей за погибших мужиков стругаю, – беззлобно огрызался тот.
«Бабник, дамский угодник», – говорили про него в дивизии за глаза, а в глаза боялись, потому что за Брестским не заржавеет тут же съезить по сопатке. Бешеный.
Да, они все в этой разведроте, кроме разве что самого командира, да спокойного как бронепоезд старшины, бешеные. Каста неприкасаемых. А Крутицына уважал даже сам комдив: за руку здоровался, по имени-отчеству величал. Давно бы карьеру в армии сделал, если бы захотел. Но отчего-то не хотел. От званий и чинов отказывался, лишь просил оставить его со своими ребятами, со своим «Брестским квартетом». Да и как не оставить, коли столько пудов соли вместе съедено, столько огня и воды вместе пройдено. Разве что медных труб еще не было – так они, как говорится, только после победы, да и то тем, кто доживет… Но об этом старались не думать: ведь смерть и в нормальной жизни – понятие непредсказуемое, ежесекундно живое существо караулящее. А здесь на войне тем более. Человек для нее что комар – одним хлопком, да не одного! Целые дивизии убиенных ежедневно уходили в небесную канцелярию…
Прыгают в голове тревожные мысли, и лишь один товарищ Крутицын, бывший поручик, бывший счетовод, а теперь гвардии старшина разведвзвода дивизии, как всегда внешне спокоен, только на щеках красные пятна да пот в три ручья. Но бежит молча, не жалуясь, наравне с молодыми, несмотря на то, что в сапогах который час уже хлюпает вода. Ноги распухли так, что мама не горюй, и надо бы остановиться переменить портянки, но времени нет – погоня дышит в затылок, постукивает из автоматов, изматывает душу злым собачьим лаем.
Разведчики забираются все выше меж поросших желтыми лишайниками валунов, через бурелом и кипящие праведным гневом ледяные ручьи, и дыхалки уже не хватает, и отдыхать нельзя. Самоубийственно сейчас отдыхать.
Где, какой недобрый глаз увидел, заметил их? Либо карты легли не так? Но, как пескари, угодили они в невидимый невод и теперь пытались уйти, вырваться из западни. Но еще поганей было им оттого, что бросили своего товарища на произвол судьбы, хотя по неписаному закону, товарищей – даже мертвых – всегда за собой уносили, возвращались, если надо было, а тут…
Гонят, как зайцев, и ни обернуться, ни передохнуть!
Когда в нескольких километрах от предполагаемой точки сбора загрохотали усиленные эхом выстрелы, а потом прогремел одиночный взрыв, разведчики поняли, что с Соловцом случилась беда, и сразу же двинулись ему на выручку. Но, натолкнувшись на крупный отряд немцев, вынуждены были оступить и, затаившись в близлежащих скалах, ждали до утра, надеясь до последнего, что удача не отвернулась от их боевого товарища.
Но утром началась облава и ждать больше не было никакой возможности. Их погнали как зверя, аккурат в глубь обозначенного на карте квадрата.
Выходит, что готовились к их приходу немцы и, судя по всему, давно – ведь неспроста пропали без вести две предыдущие группы, с переводчиками, с альпинистами, с опытными проводниками.
И несмотря на это, они все равно бы ушли от погони, как бывало не раз за их долгий фронтовой век. Но впереди, подобно окаменевшей морской волне, вдруг встала, отрезая им путь к спасению, отвесная скала. И что толку, что стремительно надвигалась спасительная ночь, а в вещмешках лежали веревки и крючья? Что специальный человек из штаба армии приезжал инструктировать на предмет скалолазанья, и они даже потренировались на самом высоком, какое только удалось найти в округе, дереве? А попробуй-ка без опыта или, на худой конец, опытного альпиниста, который поднимается первым и готовит путь остальным, да под огнем немецких автоматов, заберись наверх…
– Всё, спеклись! – выдохнул, падая за валун, Брестский. Простреленная нога все больше немела, а штанина внизу уже потемнела от крови.
– Потерпи, Дима, я сейчас…
Приткнувшийся рядом Крутицын торопливо рванул индивидуальный пакет.
Тишину то и дело нарушали автоматные очереди. Немцы стреляли просто так для острастки: ночью они не решились идти на штурм.
Разведчики молчали. Да и что говорить – все было ясно без слов: задание провалено, и жить им осталось – самое большее до утра. Каждый думал о своем…
Чибисов молча изнемогал от собственного бессилия. И несмотря на добытый собственными ошибками, потом и кровью опыт, на ясность мысли и силы, и то, что рядом верные товарищи, ничего уже, казалось, не могло изменить их судьбы. «Глупо, как все глупо сложилось… – стучали в голове мысли, и отчаяние все больше овладевало капитаном. – Подвели! Подвели дивизию, армию, фронт наконец. А как надеялся на нас комдив…» Возможно, именно сейчас он напряженно всматривается в карту, на которой по желтым карпатским хребтам, широченной дугой изогнувшимся с севера на юг, синим карандашом очерчен овал – район предполагаемого расположения аэродрома, и гадает, почему до сих пор не вышла на связь группа Чибисова.
Крутицын чуть слышно произносил слова молитвы. К этой, как считали, странности старшины в роте все давно уже привыкли, тем более что не раз сами попадали в такие передряги, где только на Бога и оставалось уповать.
«По всему выходит, сбывается сон, – думал тем временем Брестский поглаживая туго перебинтованную старшиной ногу. – Вот и ранили меня, и к скале нас немец, как вошь расческою, прижал». Брестский вздохнул. Рана хоть и не была опасной – пуля, прострелив мякоть, прошла навылет, – но ходок из него теперь по горным тропам стал никудышный.
«Эх, Анике, Анике, не смотреть больше в твои бездонные очи, не целовать, не слышать ласковый голос…»
Неожиданно сверху посыпались камешки и что-то, мягко ударив его по голове, быстро соскользнуло на плечо – Дима сидел ближе всех к скале. «Змея», – с ужасом подумал он и, позабыв про раненую ногу, мгновенно отпрянул в сторону, переполошив товарищей. Три автомата мигом нацелились на уходящую во мрак скалу. Каково же было удивление разведчиков, когда они увидели, что предмет, в прямом смысле свалившийся Диме на голову, не что иное, как конец неведомо кем спущенной сверху веревки.
«Ни хрена себе!» – начал было громким шепотом, чтобы скрыть свое смущение Дима, но не договорил. Веревка снова пришла в движение и сверху опять посыпались камешки. Вне всякого сомнения, со скалы кто-то спускался.
Чибисов едва слышно произнес:
– Не стрелять…
Разведчики напряженно всматривались во мрак, пока глаза наконец не различили фигру осторожно спускающегося по скале человека. Чибисов почувствовал, как взмокли сжимающие автомат ладони: «Неужели немец?.. Но если так, то почему он так бесстрашно спускается вниз, зная, что там его ждет? Нет, здесь что-то неладно». Схожие мысли проносились и в головах его товарищей. А человек тем временем спускался все ниже и ниже. Уже хорошо были различимы обутые в самодельные сапоги ноги, худая спина, нахлобученная по самые уши меховая шапка с загнутым набок верхом. Нет, спускавшийся совсем не походил на солдата…
Через мгновение перед изумленными разведчиками стоял паренек лет пятнадцати. Даже в темноте было видно, как он испуган.
– Товарыщ, верх! Товарыщ, верх! Сус! Сус, товарыщ! – повторял как заклинание он, косясь на наставленные на него автоматы и не выпуская из рук веревку.
Разведчики переглянулись. Паренек явно хотел, чтобы они забрались по скале.
Странно все это. Чибисову казалось, что он наяву видит какой-то невероятный сон. А если наверху засада? И откуда вообще взялся этот малец – судя по наряду, местный горец. Но другого выхода похоже нет: оставаться – стопроцентно погибнуть. Кто его знает, возможно, судьба дает им еще один шанс.
– Слушай мой приказ: лезем наверх. Я иду первым, – решился наконец капитан. – Если все в порядке, подам знак: несколько раз дерну за веревку.
Сказал и, покосившись на испуганного паренька, вдруг подумал, что это лишнее.
Скала, еще днем показавшаяся Чибисову огромной, теперь и вовсе стала для него бесконечной. Вверху мрак, внизу мрак, лишь у самой кромки неприветливо темнеющего около скалы леса, образуя едва видимую дугу, чуть дрожал подсвеченный огнем воздух, – то жгли костры, спасаясь от ночного холода, укрывшиеся за буреломом и за разбрасанными по опушке валунами немцы. А у Чибисова, несмотря на зверский холод, от напряжения взмокла спина и градом катился по лицу пот.
Как ни старался лезть аккуратно, несколько раз под ногами предательски обваливались камни, и пока они падали, задевая невидимые во мраке выступы, Федор с ужасом, замерев где-то между небом и землей, ожидал, что сейчас начнут пускать в небо осветительные ракеты встревоженные шумом немцы. Но обошлось.
Вскоре он уже различал край скалы и над ним какое-то темное пятно. Пятно шевельнулось, и Чибисов понял, что это чья-то голова. И хотя, болтаясь над тридцатиметровой пропастью, было уже поздновато опасаться подвоха, капитан на всякий случай расстегнул кобуру пистолета.
Его движение не осталось незамеченным. Голова настороженно дернулась, над скалой вдруг четко обозначились плечи и хрипловатый голос негромко произнес по-русски: