Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 45)

В несколько минут все кончено – состав и станция полностью разгромлены. Немцы, сделав прощальный вираж, устремляются назад к горам.

Над горящей, затянутой черным дымом станцией вдруг с ревом проносятся наши «ястребки». «Ничего – не уйдут», – не сомневается их командир, выжимая из своей машины все что возможно. Его самолет стремительно набирает высоту.

Вот уже и линия фронта – темные извивы траншей, оспины воронок, противотанковые ежи и тонкие, как паутина, нитки колючей проволоки. Небо вокруг сразу же покрывается облачками разрывов – то заработали, прикрывая своих, вражеские зенитки. По давно отработанной тактике несколько «ястребков» тут же резко снижаются и обрушивают всю мощь своих пушек и пулеметов на вражеские позиции, давая возможность остальным самолетам прорваться сквозь огневой заслон.

Но когда те достигают наконец горной гряды, противника, еще несколько минут назад маячившего впереди, словно сдуло ветром. Чистое небо вокруг и убегающие за горизонт бесконечные хребты Румынских Карпат под крылом. Летчики в недоумении какое-то время кружат над горами, пока раздосадованный командир не дает команду возвращаться.

А еще через полчаса немецкий радист уже будет передавать в Берлин следующее: «Карпатский ястреб успешно вылетел из гнезда…»

2

В доме, где расположился штаб армии, распахнуты все окна, но это помогает мало – вечер не принес желаемой прохлады. Лоснятся от пота лица сидящих в комнате офицеров, на гимнастерках проступают темные клинья, но люди кажется, не замечают жары: все следят за командармом – невыским подтянутым человеком лет 55. Тот, как всегда, внешне спокоен, но, судя по румянцу на щеках и покрасневшей шее, внутри полыхает огонь.

– Проклятье! – наконец произносит командарм глухим полным едва сдерживаемого гнева голосом. – За неполную неделю немцы уже пожгли целый танковый полк и два эшелона с пополнением. И это накануне начала операции!

– Чтобы действовать так стремительно и нагло, надо иметь аэродром в горах, – тихо замечает начальник штаба и косится в сторону начальника армейской разведки.

– По данным аэрофотосъемки, здесь у немцев поблизости нет аэродромов, тем более в горах, – тут же отзывается тот и, опуская глаза под сверлящим взглядом командарма, продолжает: – Но создается ощущение, что именно там он и располагается.

– Ощущения… Я что, в штабе фронта про ощущения буду говорить? – недовольно бурчит командарм. Тяжело опираясь на покалеченную ногу, он, раскачиваясь, ходит вокруг большого ящика с песком, на котором изображен рельеф лежащей впереди местности, словно там кроется ответ на волнующий сейчас всех вопрос: откуда взялись и куда делись немецкие бомбардировщики? Флажками отмечены расположения огневых точек противника, но никаких данных об аэродроме. Но это просто немыслимо: какой аэродром в горах?..

– Значит, будем искать, – заключает генерал, давая понять, что разговор окончен.

Но напрасно день за днем, ежеминутно рискуя быть сбитыми вражескими зенитками, кружили над Карпатами воздушные разведчики – никаких признаков военного аэродрома в горах они не обнаружили.

Наземной разведке тоже не везло. Пойманные «языки», среди которых были и офицеры, в один голос утверждали, что ничего не слышали о горном аэродроме, а две заброшенные в район его предполагаемого месторасположения группы и вовсе не вернулись с задания.

Одна из них принадлежала дивизии генерала Андреева. Именно на их участке объявились эти неуловимые немецкие бомбардировщики, и найти аэродром представлялось Андрееву делом чести.

С этого он и начал разговор, когда в очередной раз вызвал к себе командира разведроты дивизии капитана Чибисова. Разговор был недолгим. Чибисов сам попросился возглавить новую группу и взять с собой только проверенных бойцов – свой «Брестский квартет».

– А что, вас опять четверо? – с улыбкой спросил Андреев. – Кого-то еще все-таки решились принять в свое знаменитое трио?

– Никак нет, товарищ полковник, нашелся старый товарищ – Соловец. Помните того морячка, что пристал к нам в Бресте? Жизнь мне тогда спас – немца подсвечником завалил…

И радостно поблескивая глазами, Чибисов рассказал, как около месяца назад шел вдоль строя очередной маршевой роты (по давно заведенной традиции разведчики первыми отбирали себе бойцов) и вдруг с криком: «Товарищ капитан!» к нему выскочил маленький, до боли знакомый лопоухий солдатик – только бы бескозырку вместо пилотки да усы сбрить.

– Соловец? Морячок, говоришь… Ах да, что-то припоминаю. И как он? – сощурился Андреев.

– Был в плену, партизанил… После ранения направлен к нам на Второй Украинский. Сразу же взял его к себе.

– А парень-то надежный? В плену, говоришь, был?

– Обижаете, товарищ полковник. Он свою вину кровью смыл, в штрафной роте, – Чибисов так и подскочил на стуле. – Да и вообще, я этим троим как самому себе!..

– Ну не горячись, не горячись. Тебе – верю! Квартет, так квартет. Сроку вам – две недели. На подготовку – пять дней. Больше, пойми, не могу. Времени и так в обрез. Горного инструктора вам тоже пришлю. Так что действуй, капитан.

Чибисов козырнул и направился к выходу.

– И вот еще что… – уже на пороге остановил его Андреев. – Ты там особенно не геройствуй. Ваша задача – обнаружить аэродром и сообщить его координаты. И все. А дальше уже наши бомберы поработают.

Про геройство Андреев говорил не случайно. В декабре сорок третьего разведгруппа капитана Чибисова захватила в плен группу немцев. У одного из захваченных нашли альбом с фотографиями. Таких альбомов разведчики повидали за свой фронтовой век немало: счастливые фрау на залитых солнцем лужайках; улыбчивые немецкие солдаты на фоне какой-нибудь европейской достопримечательности; первые дни вторжения с трупами красноармейцев, разбитой техникой и оборванными детьми с немецкими шоколадками в руках; первая зима и похороны погибших товарищей – бесстрастная фиксация страшного исходящего кровью времени. Но один из снимков – на нем была запечатлена группа пленных советских женщин, – внезапно привлек внимание бегло просматривающего альбом Чибисова. Всегда спокойный и выдержанный, он вдруг затрясся нервной дрожью, неожиданно для всех подскочил и мертвой хваткой вцепился в хозяина фотографий.

– Откуда у тебя это фото?! Откуда? – закричал капитан и так рванул немца за воротник тоненькой долгополой шинельки, что полетели прочь с мясом выдранные пуговицы, но офицер только хрипел и полуобморочно закатывал глаза – он был ранен в плечо и едва что-либо соображал от боли и страха. Разведчики едва оттащили своего командира…

Потом, на допросе, немец сказал, что снимок сделан в первый день войны в Брестской крепости, и что на нем – жены комсостава и медсестры. Немцы, штурмуя казармы, пытались использовать их в качестве живого щита, а потом расстреляли. Всех.

– Но я не расстреливал, я только фотографировал, – добавил он испуганно, видя, как наливаются кровью глаза русского капитана.

После этого случая Чибисов, словно нарочно ища смерти, стал возглавлять самые рискованные рейды. Не раз он и его товарищи были на волосок от гибели, но удача пока сопутствовала им.

4

В ночь перед вылетом Брестскому приснилась мельница: огромная, потемневшая от времени, с посеченными осколками крыльями, что беззвучно крутились на фоне черного грозового неба на высоком холме. И так был страшен вид этой мельницы, что Дима невольно закричал и с этим криком вырвался из мучившего его кошмара. Такой сон, по солдатскому поверью, означал лишь одно – скорую смерть. Растревоженный этой мыслью, он уже не мог заснуть и до самого подъема немигающим взглядом смотрел перед собой в сопящую, дышащую на разные лады темноту.

А спящему рядом Соловцу в этот самый момент снился командир их штрафной роты, капитан Гребенюк. Снился таким, каким он был в свои последние минуты, накануне атаки на очередную, спрятанную за сухим порядковым номером высоту. «Искупить кровью, кровью!» – рвал морозный ветер его обращенные к угрюмо застывшему строю штрафников слова. И, повинуясь командирской воле, рота пошла на захлебывающиеся свинцовой злобой пулеметы, усыпая телами белое неохватное поле, и мягкий снежок падал на остывающие губы, на набухающие красным шинельки. Где-то там навсегда остался лежать прижавшийся простреленной грудью к земле и капитан Гребенюк. А тяжелораненого, кровью искупившего немецкий плен Соловца вынесли выжившие в той захлебнувшейся атаке. Так началась его очередная госпитальная одиссея, пока наконец, залатанный и подлеченный, не оказался он под жарким прикарпатским солнцем.

А Крутицыну с Чибисовым ничего не снилось – они просто провалились, как в полынью, в сон без сновидений.

А еще через два часа с прифронтового аэродрома в районе городка Пашкани поднялся в небо и взял курс на Карпаты транспортный самолет Ли-2. Через двадцать минут полета в его дрожащее чрево, где ожидала выброски разведгруппа Чибисова, выглянул один из пилотов и со словами «пора, братцы» распахнул дверь в полную мрака и седых, изодранных самолетными крыльями облаков бездну.

И понеслись к земле, как в пропасть, четыре трепещущие души…

5

Все произошедшее с ним Костя мог охарактеризовать лишь одним словом – нелепость.