Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 44)

– Что ты им сказал? – полюбопытствовал Брестский.

– Сказал, чтобы не паниковали, что в госпиталь советский летят… Там им окажут медпомощь.

– Ага, фрицы, подфартило вам!.. Если, конечно, сядем.

Немецкий летчик с интересом стал изучать советскую полетную карту, водя тонким пальцем с аккуратно подстриженным ногтем по русским названиям населенных пунктов.

– О-оо… река Псел… село… – сказал он наконец и вопросительно посмотрел на старшину.

– Белополье, – прочитал название нависающий над креслом пилота карты Крутицын.

– Да-да. Белополье. Здесь располагался наш бывший аэродром. Хороший аэродром. Я знаю это место, да и река – хороший ориентир. Я думаю, мы вполне можем сесть здесь до того, как нас успеют сбить ваши сталинские соколы. Курт, снижаемся до тысячи метров…

Нос самолета плавно пошел вниз, и вскоре Крутицын увидел далеко внизу под левым крылом приветливо блеснувшую в лунном свете ленту реки. Летчики снизились еще и теперь они неслись вдоль речного русла, по обеим сторонам которого все так же царила непроглядная ночь. Вдобавок к этому луна вдруг скользнула за облака и стало совсем темно. Но немца это, казалось, нисколько не смущало. Он уверенно вел самолет к одному ему пока лишь ведомой цели.

– Вот та самая излучина реки, – сказал наконец пилот. – Наш… вернее, уже ваш аэродром должен быть где-то совсем рядом, чуть правее. Нам бы сейчас хоть какие-нибудь ориентиры.

Но внизу разлилась чернильная темнота: ни огонька, ни искорки. Надо было что-то срочно предпринимать…

Крутицын вспомнил вдруг про ракетницу, которую разведчики, отправляясь в поиск, всегда брали с собой: подать сигнал о возвращении или запросить огневого прикрытия. Если немец не ошибся и внизу наш аэродром, то там непременно должны были отреагировать на сигнальную ракету.

В остекленной части кабины, сбоку от Крутицына, была небольшая форточка, в которую он и высунул руку с ракетницей.

Его расчет оказался верным. Не успел еще погаснуть зеленый, стремительно взмывший вверх шарик, как внезапно, словно по мановению волшебной палочки, на задернутой ночным мраком земле вспыхнули две линии посадочных огней и световое «Т» промеж ними. Крутицын не смог сдержать восторженного восклицания.

Приказа летчикам не потребовалось: они тут же начали снижение…

В последний момент, когда «тетушка Ю» уже бежала по посадочной полосе, сознание Крутицына отравила вдруг мысль. Полноте, а не обманул ли его летчик? На русский ли аэродром посадил он самолет, успев передать в эфир какой-нибудь хитрый, спрятанный за невинной фразой или восклицанием код опасности?

Но что-либо менять было уже поздно. Крутицын, чувствуя, как внутри него снова нарастает напряжение, машинально опустил руку в карман кителя и стал поглаживать ребристый бок лежащей там гранаты. «Обидно было бы в самом конце так бездарно погибнуть», – мелькнуло в голове.

Лишь только транспортник замер в конце посадочной полосы и летчики выключили двигатели, из мрака в залитое светом пространство (впрочем, прожекторы почти сразу же погасли) вышли, окружая самолет, вооруженные люди. Пропеллеры закончили свой бег, и во внезапно наступившей тишине было слышно, как кто-то недовольно прокричал:

– Блинников, твою мать, я тебе сказал, с бойцами где быть? – Далее послышался чей-то неразборчивый, оправдывающийся голос и тут же снова вступил тот недовольный, командный. – Вот и действуй, пока фрицы не опомнились!..

– Ну что, на выход, господа, – устало сказал пилотам Крутицын. – Война для вас, я думаю, закончилась.

Тут в кабину просунулась голова Брестского. Глаза его сияли, рот растянулся до ушей:

– Сергей Евграфович, неужели сели?! У своих?

– У своих…

– Ну дела! Вечно с вами какие-то чудеса творятся.

– А я кончаю молиться и чудеса заканчиваются, – очень серьезно ответил Крутицын, вспомнив вдруг все произошедшее с ним накануне.

– А как же, Сергей Евграфович, «на Бога надейся, а сам не плошай»?

– Так мы же вроде и не оплошали, а, Дима?

По счастью, разведчики попали в расположение своей армии, и довольно-таки скоро в дивизии были подтверждены их личности, тем более что на борту оказался пропавший представитель штаба фронта подполковник Ободинский со всеми своими важными и секретными бумагами. Его одним из первых погрузили на носилки и почти сразу же увезли. Полковник был в сознании и успел даже поблагодарить разведчиков за свое спасение.

Ценного немецкого офицера и пилотов «юнкерса» с аэродрома сразу прямиком отправили в штаб армии, раненых – в госпиталь, а сами разведчики уже днем вернулись в родную дивизию. Для этой цели им специально была выделена машина с шофером. Вместе с товарищами вернулся и Чибисов, который, несмотря на слабость и полуобморочное состояние, не захотел отправляться в тыловой госпиталь, предпочтя лечение в дивизионном медсанбате…

А через несколько дней в армейской газете на первой полосе напечатали большие фотографии храброго трио с упоминанием о том, что все отличившиеся в рейде были представлены к высоким правительственным наградам, ибо сведения, которые сообщил в штабе армии пленный немецкий офицер, оказались весьма и весьма ценными. В частности, о времени начала операции «Цитадель».

И хотя в военных сводках за те июньские дни 1943 года лишь скупо сообщалось о боях местного значения и смелых рейдах разведчиков в тылу врага, история эта еще долго гремела по всему фронту. Говорят, даже дошла до самого Сталина, но это нам доподлинно неизвестно…

Часть четвертая

1

Скала как скала, не лучше и не хуже многих, местами поросшая шелковистым на ощупь мхом, она неприступной громадой нависала над покатым, упирающимся в хвойный лес склоном. Уже через несколько лет после окончания войны эту скалу будут штурмовать первые экстремальные туристы, а в ночь с 6 на 7 августа 1944 года к ней оказалась прижата разведгруппа капитана Чибисова, и именно здесь, судя по всему, ей предстояло встретить свою смерть. Немецкие альпийские стрелки вместе со спецбатальоном СС умело блокировали группу с трех сторон и теперь ждали только утра и минометов, вызванных на случай, если русские вдруг откажутся сдаться.

Все происходящее в тот час в Карпатах, являлось следствием секретной радиограммы, что двумя неделями раньше пришла в штаб немецкой группировки «Южная Украина». Зашифрованный в радиограмме текст содержал следующий приказ: «Пора выпускать Карпатского ястреба».

Что он означает, в советских войсках узнали уже на следующее утро…

Небольшая железнодорожная станция где-то у подножия Карпатских гор. Пирамидальные, словно политые маслом, тополя зеленеют на фоне ослепительно синего неба. Под ними белеет одноэтажное здание вокзала, а чуть дальше утонуло в подсолнухах несколько крытых почерневшей соломой домишек. На краю станции целятся в безоблачное небо две прикрытые маскировочной сетью зенитки. Работы для них нет и, судя по предыдущим дням, пока не предвидится: в воздухе полностью господствует наша авиация.

Несмотря на утро, уже жарко. На привокзальной площади не протолкнуться: машины, подводы, масса служивого народа. Беспристанно скрипит, кланяется столпившимся вокруг людям и изрезанному горной грядой горизонту колодезный журавель, и то и дело ослепительно вспыхивает на солнце мокрое от воды ведро. А дальше, за площадью, тянется меж покрытых виноградниками холмов дорога, по которой, обдавая белой пылью спешащие к фронту маршевые роты, безостановочно снуют грузовики.

Страдающий отдышкой паровоз медленно, из последних сил напрягая свое обоженное огнем и паром нутро, втягивает на станцию очередной состав: несколько теплушек и нескончаемую вереницу груженных лесом платформ. На каждой по часовому.

– Опять «дрова» привезли, – со значением произносит начальник станции своему заместителю.

Ловко спрыгнув с подножки одной из теплушек, к ним уже торопится высокий, перетянутый ремнями офицер.

Страшно скрипят, замедляют бег огромные, почти невидмые в клубах пара, полутораметровые колеса паровоза; словно судорога пробегает по всему составу, и он наконец останавливается.

В этот самый момент из-за горной синеющей на горизонте гряды выскакивает стайка самолетов. Поначалу на них никто не обращает внимания – принимают за своих, но самолеты стремительно приближаются, и вскоре на состав, на забитую людьми площадь вдруг обрушиваются бомбы и пули.

– Воздух! – кричит кто-то запоздало.

Немцы! Откуда?! Словно гигантские швейные машинки заработали, загрохотали над головами. Пули-иглы выбивают в земле смертоносные строчки, на краткий миг сшивая небо и землю. Торопятся, наводят орудия на стремительные, юркие цели зенитчики. В панике разбегаются люди. Страшно кричат раненые. Ошалевшие от ужаса лошади, не разбирая дороги, тащат за собой пустую телегу. От взрывов на платформах разлетаются в стороны бревна, открывая спрятанные под ними новенькие танки. Вскоре полыхает весь состав. Горят бревна, горит техника. Оглушительно рвутся снаряды. Катается по земле, рычит от нестерпимой боли охваченный пламенем часовой одной из платформ…

Заскочивший в свой кабинетик комендант быстро крутит ручку полевого телефона, при каждом близком разрыве инстинктивно втягивая голову в плечи. Он весь в крови, но эта кровь не его. Перед глазами коменданта все еще стоит страшная картина: бьющееся в смертельной агонии тело заместителя и запрокидывающееся мертвенное лицо так и не успевшего ничего сказать офицера, убитых одной пулеметной очередью.