Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 41)

Для бывшего царского офицера, присягавшего на верность совсем другой стране, молитва была не только обращением к Богу, на помощь которого уповал он в минуту душевной немощи. Она была незримой ниточкой, связывающей его с той неповторимой, уже и кажущейся так замечательно обустроенной, цветущей православной страной, вдруг разом, по какому-то бесовскому наваждению, разгромленной собственным народом, который, подобно доверчивому, неразумному дитяти, как-то незаметно, исподволь попал под власть сладкоречивого извращенного чужака и по коварному наущению последнего со звериным упоением сокрушил опостылевший отеческий дом, еще не понимая, не ведая, что навредил только самому себе. И скоро чужак будет полноправным хозяином не только дома, но и смятенной, обманутой души его. Или, быть может, всему виной был тот страшный языческий вирус еще довладимирской Руси, так до конца не истребленный, затаившийся в народной крови и вдруг снова пробудившийся к жизни.

Что значила вера для человека, живущего теперь в кумачовой, марширующей и поющей во всю мощь репродукторов стране, где светлые божьи храмы превратились в склады или деревенские клубы, в которых зопотевшие, коренастые парни и девки – дети тех, одурманенных, слетевших с вековой резьбы людей, стараясь не замечать проступающие сквозь густой слой побелки строгие лики полузабытых святых, под веселые переливы тальянки энергично отбивали такт молодыми мускулистыми ногами?

Для Крутицына вера всегда оставалась единственным духовным прибежищем, неизменным светлым столпом, все так же твердо стоящим средь бурного моря людского безумия.

И не Союзу Советских Республик, а стране, черты которой, подобно замазанным церковным ликам, упорно проступали сквозь слой большевистской штукатурки, продолжал служить бывший царский поручик Сергей Евграфович Крутицын.

– Господи, не оставь раба твоего!..

А потом он вдруг услышал надсадный шум мотора.

Еще не зная зачем, Крутицын пошел на этот то затихающий, то снова усиливающийся звук и вскоре увидел такую картину: на лесной дороге буксовала крытая тентом грузовая машина, двое, что-то зло орущих солдат, упираясь хилыми плечами в задний борт, тщетно пытались вытолкнуть ее из переполненной дождевой водой канавы, а из кабины высовывалась взьерошенная голова отчаянно «газующего» шофера. Когда шофер прекращал насиловать двигатель, становились слышны доносящиеся из кузова стоны и проклятья. На выском борту грузовика даже во мраке был хорошо различим белый круг с темным крестом посредине.

«Похоже на санитарную машину», – подумал старшина и, чтобы получше рассмотреть происходящее, подобрался поближе. Тут ему на помощь вдруг пришла луна: она наконец окончательно скинула с себя зазевашееся облачко, и на дороге стало светло как днем. «Санитарная», – уже не сомневался Крутицын, не замечая, что в очередной раз пытается подкрутить несуществующий ус.

По своему опыту бывший поручик знал, что ничего так просто в жизни не происходит: раз Господу было угодно вывести его к этой машине, значит это – неспроста. Во всяком случае это был шанс, который разведчику не следовало упускать.

Но какими судьбами занесло на эту лесную дорогу немцев?

Притаившийся за деревом Крутицын некоторое время внимательно наблюдал за происходящим. Из обрывков долетавших до него фраз он вскоре выяснил, что машина везла тяжелоранненых солдат на аэродром для оправки в тыловой госпиталь, но решивший сократить маршрут шофер, не справился с управлением и угодил в переполненный дождевой влагой кювет.

Едва только Крутицын услышал про аэродром, то в голове его невольно сложилась спасительная, как он подумал, цепочка: машина, аэродром, самолет. «Надо во что бы то ни стало добраться до этого аэродрома, а там, как говорится, поглядим».

Санитары тем временем бросали под задние колеса новые и новые пуки веток, и снова, напрягая все свои силы, упирались в борта, мужественно подставляясь под потоки бьющей из-под буксующей машины воды и грязи, но все было тщетно.

«Кажется, пора вмешаться», – решился наконец Крутицын, когда, предприняв очередную безуспешную попытку, взмокшие, забрызганные грязью санитары в изнеможении опустились на дорогу и закурили папиросы, – в сторону старшины сразу же потянуло сладковытым дымком, – а севший на подножку кабины шофер в отчаяньи обхватил голову руками. Оружия ни у кого из них видно не было.

– Что здесь происходит? – громко спросил Крутицын, внезапно появляясь из мрака с наставленным на немцев автоматом. И хотя старшина не сомневался, что произведет на «зрителей» неизгладимое впечатление, действительность превзошла все его ожидания…

Один из санитаров, издав неподдельный крик ужаса, опрокинулся на спину, а другой, выронив папиросу, тут же нервно вскочил и зачем-то вытянулся по стойке смирно. Лишь шофер дернулся было достать что-то из кабины, но Крутицын, коротко поведя дулом в его сторону, быстро сказал:

– Не стоит. Идите-ка лучше к своим товарищам.

Когда шофер присоединился к санитарам, старшина повторил свой вопрос:

– Что здесь происходит? Какого полка?

Увидев немецкую форму и сообразив, что к ним обращаются на родном языке, солдаты несколько успокоились, а шофер рассказал, что с ними произошло.

Как оказалось, по пути на аэродром у машины дивизионной медслужбы пробило колесо, и довольно-таки долго провозившийся с его заменой шофер, боясь опоздать к санитарному самолету, решил сократить маршрут через лес; тем более, что дорога эта была ему хорошо знакома. Но сегодня им явно не повезло…

– Все из-за дождя, господин фельдфебель! И проклятого колеса. Не иначе! – добавил под конец рассказа расстроенный шофер, которого так и подмывало в свою очередь спросить, что здесь делает Крутицын. К этому времени немцы окончательно успокоились, а когда старшина сказал им, что он из прочесывающей лес команды и под его началом еще несколько солдат, то и вовсе пришли в восторг: вшестером-то они точно смогут вытащить проклятый грузовик из канавы.

– Только с нами еще двое раненых, – Крутицын решил пока не открывать немцам, кто он есть на самом деле, справедливо посчитав, что расслабленными, не ожидающими подвоха людьми управлять гораздо легче. Самое главное – не дать им опомниться. – Один – русский диверсант. Так что потребуется ваша помощь. Носилки в машине имеются?

– Так точно, господин фельдфебель! Разрешите спросить: а что, в этом лесу скрываются русские диверсанты?

– Скрывались, но уже все уничтожены, кроме двоих, взятых нами в плен.

Шофер с ужасом подумал, какой опасности подвергался всякий раз, когда выбирал именно этот маршрут, и мысленно тут же поклялся себе, что впредь будет ездить только по главной дороге, несмотря ни на какие непредвиденные задержки. Теперь ему сразу стало понятно настороженное поведение фельдфебеля.

Тем временем один из санитаров, гулко стукнув открываемым бортом, уже вытаскивал носилки из крытого тентом кузова, откуда послышалась новая порция брани и криков:

– Проклятье! Долго ли еще эти тыловые жеребцы будут издеваться над нами? Так и подохнуть недолго!.. Костоломы!

Стараясь не выпускать из вида стоящих на дороге, старшина быстро глянул внутрь машины. Посветил фонариком. Человек шесть раненых, обмотанных с ног до головы бинтами, лежали на щедро устилавшей пол соломе; двое или трое беспомощно тянули вверх руки, черными провалами выделялись на их восковых лицах искаженные страданьем рты. Никакой опасности, понял Крутицын, лежащие не представляли. В глазах старшины они уже перестали быть солдатами вражеской армии, и ничего, кроме жалости, он к ним сейчас не испытывал.

– Потерпите еще немного, служивые. Там в лесу тоже нужна помощь, – и, обернувшись к шоферу, спросил: – Сколько осталось до самолета?

Тот быстро глянул на наручные часы и расстроенно качнул головой:

– Самолет должен приземлиться с минуту на минуту, господин фельдфебель, и ждать нас будет максимум около часа, а до аэродрома еще минут двадцать на хорошей скорости, а с ранеными, сами понимаете, особо не разгонишься. Так что можем не успеть, господин фелдьфебель.

– Должны успеть. В противном случае половина этих несчастных не доживут и до утра. За мной бегом марш!

– А оружие брать? – подал голос кто-то из санитаров.

– Не нужно, только носилки…

Ничего не подозревающие тыловики, или «тыловые жеребцы», как зло назвали их раненые солдаты-окопники, смело зашагали следом за мнимым фельдфебелем. Немецкая привычка повиноваться старшему по званию, сидевшая в крови у большинства солдат вермахта, часто вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, дала о себе знать и сейчас. В силе этой привычки не раз убеждался Крутицын во время рейдов во вражеский тыл. Так однажды старшина просто подключился к телефонной линии, командным голосом приказав ответившему на звонок унтеру срочно выслать команду для устранения обрыва в таком-то районе. Унтер выполнил приказ в точности: не прошло и пятнадцати минут, как разведчики уже волокли двух скрученных и ошеломленных связистов обратно через линию фронта.

«Германцы – хорошие бойцы: умелые, грамотные, но… безынициативные. И это их слабое место, – не раз говорил товарищам старшина. – Самое главное – не дать им опомниться…»

– Внимание! Я не один. С друзьями, – громко по-немецки сказал Крутицын, когда они наконец дошли до места, где прятались его товарищи.