Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 40)

– Это ты, что ли, фраерок, мои манатки в проход сбросил?

При звуках его голоса Маша срузу же нахмурила брови и зябко поежилась, продолжая, однако, спать.

– Ну я, – спокойным голосом, стараясь не разбудить жену, отвечал поручик. – И что с того?

– А то, что это мое место, понял? – все больше нервничая, напирал плосколицый.

– А чем, любезный, докажете? У меня вот, например, билеты имеются. А у вас что? Только эти вещички? – стараясь сохранять спокойствие и сожалея, что не переложил свой револьвер в карман шинели, вопрошал Крутицын.

– А тут и доказывать нечего, фраерок! А ну-ка встал со своей бабой и ушел по-хорошему, пока не огорчили тебя.

– Ты, что ли, меня огорчать собрался? – усмехнулся Крутицын, резко вставая со своего места. Неожидавший этого плосколицый инстинктивно отпрянул и, зацепишись за чью-то ногу, рухнул в проход. От грохота проснулись все, даже кожаная спина заворочалась, гулко стукнув в стену сапогом. Маша вскрикнула и уцепилась за рукав Крутицынской шинели:

– Сережа, что?! Что здесь происходит?

– Все нормально, Машенька. Просто человек на наши места претендует, а билет предъявлять отказывается. Я думаю, Машенька, он просто врет. Врете ведь, господин хороший? А? – последнее Крутицын произнес уже с угрозой в голосе.

Плосколицый поднялся, воровато зыркнул по сторонам и почти прошипел, оскалив страшные черные зубы:

– Ну хорошо, фраерок, ты сам напросился!.. Погоди у меня…

С тем и ушел, забрав свои тюки. Маша испуганно приникла к севшему обратно на свое место Крутицыну:

– Сережа, мне страшно! Давай уйдем отсюда.

Даже сквозь шинель и женино демисезонное пальтишко Крутицын чувствовал, как часто бьеться ее растревоженное сердце.

– Куда ж мы пойдем, родная моя? Да не бойся, ведь кругом люди… – При этих словах старичок сочувственно вздохнул, проснувшиеся женщины еще больше нахохлились, а молодой человек с деланным равнодушием уставился в окно. – Нам с тобой только ночь продержаться, а утром уже Минск.

В тревожном ожидании прошел остаток вечера, но плосколицый так больше и не появился.

Навевая сон, мерно стучали колеса, плыл за окном задернутый мраком пейзаж, и засыпало купе и засыпал весь вагон. И уже спала, склонив голову на мужнино плечо, Маша, и охваченному полудремой поручику самому уже начинало казаться, что все произошедшее несколько часов назад лишь только померещилось… Он снова подумал о том, что неплохо было бы переложить револьвер в карман шинели, но не хотелось беспокоить Машу, да и светиться оружием, пожалуй, было тоже ни к чему…

Крутицын продержался до глубокой ночи, на долгих стоянках вслушиваясь в шумы спящего тревожным сном вагона и пялясь в черное окно, за которым ни огонька, ни звука, но незаметно тяжелела голова и наваливался нехороший, кошмарный сон: чудились бывшему поручику чьи-то чересчур громкие голоса, развязный смех, и под конец кошмара кем-то четко над ним произнесенное: «Вот он…»

– Сережа! – проснулся Крутицын от отчаянного крика жены. В тот же миг неуспевшего опомниться поручика грубо выдернули с места и приложили головой о край полки. В голове сразу же зашумело. Крутицын дернулся, пытаясь вырваться из крепких сграбаставших за грудки ручищ, успел даже сьездить по чьему-то почти полностью растворенному во мраке лицу, но откуда-то сбоку в скулу вдруг влетел твердый, как булыжник, кулак, и окончательно помутилось в глазах, и во рту стало солоно от крови. «Эх, проморгал, раззява. Только бы не потерять сознание, только бы…»

Обмякшего поручика поволокли куда-то прочь по заставленному мешками проходу, пока наконец не втолкнули в наполненный колесным грохотом тамбур с тускло горящей под потолком лампочкой. Там, не давая опомниться, Крутицыну несколько раз саданули поддых, а потом заломили назад руки, да так, что в плечевых суставах что-то хрустнуло.

– Ну что, фраерок, предупрежал я тебя, а? – прошипел над ухом поручика знакомый уже голос. Перед ним, нехорошо осклабившись, стоял с ножом плосколицый. Двое его подельников держали Крутицина сзади. «Это конец, – подумал он. – И рыпнуться даже не успеешь. Короткий удар лезвием под ребро и полетишь ты, Сережа, дохлым под откос». Но не собственная смерть сейчас страшила Крутицына, а судьба остающейся один на один с уголовниками жены. От ощущения собственного бессилия он готов был завыть. Как нелепо, как страшно заканчивалась жизнь.

– Мужики, что вы, в самом деле? Давайте поговорим. По-хорошему. Как люди, – стараясь сохранять спокойствие прохрипел дуреющий от боли поручик, чувствуя, что держат его крепко и так просто из этих рук ему не вырваться.

– Прости, фраерок: поздновато по-хорошему-то. Я ведь жизнь твою вместе с бабой твоей на кон поставил. И проиграл. Вот ему, – кивнул он на тяжело дыщащего справа громилу. – А должок, сам понимаешь, платежом красен. А баба у тебя знатная. Сисястая. Такую маять одно удо…

Каким-то чудом извернувшись, поручик достал сапогом плосколицего, и, прежде чем страшный удар по голове вверг Крутицына во мрак беспамятства, успел услышать его сдавленный полный боли и ярости крик: «Кончай его, падлу! Кончай!..»

А потом был какой-то черный бесконечнй туннель, куда поручик падал, раскручиваясь все сильнее и сильнее…

– Сереженька, миленький, очнись!.. Сереженька! – услышал он над собой вдруг прорвавшийся из небытия дрожащий, полный слез голос жены и почувствовал, как нежные ладони гладят его по лицу.

Чей-то сочный, гремящий рядом басок властно спрашивал у кого-то:

– Товарищ, когда ближайшая станция?

И этот кто-то, видимо проводник, испуганным голосом отвечал:

– Узловая. Минут через десять – пятнадцать будет…

– Ступин, распорядишься на станции, чтобы сгрузили трупы, да позвони в местное ЧК по поводу задержанного. И глаз с него не спускай, пока на станцию не прибудем!

– Есть, товарищ Вострокнутов! – отвечал сочному баску кто-то третий.

Тусклая лампочка под потолком показалась поручику ослепительной. Рядом с лампочкой белело заплаканное и такое родное лицо Маши. Сильно ныл затылок и чьи-то сапоги больно упирались Крутицыну в бок. Чуть повернув голову, увидел он распростертое рядом тело, с задранным кверху небритым подбородком. А за ним, у наружной двери, уставившись на поручика остекленевшими полуприкрытыми глазами, сидел, безвольно раскинув ноги, неживой уже плосоклицый и изо рта его стекала черная струйка.

– Маша… Как ты? С тобой все в порядке? – спросил ничего не понимающий, еле ворочающий языком поручик.

– Слава богу, живой!.. – облегченно выдохнула Маша.

– Очнулся? Ну вот и хорошо, – произнес все тот же сочный басок. – Вовремя мы успели. А ну-ка, товарищ, помогите поднять гражданина потерпевшего…

Проводник и обладатель сочного баса – им оказался плечистый бородач в кожанке и заляпанных грязью сапогах, – помогли поручику встать. Тамбур сразу же накренился и пол стал уходить из-под вдруг ослабевших ног, но поручика поддержали и осторожно повели внутрь вагона. В проводницком закутке, заметил краем глаза Крутицын, лежали лицом вниз и жалобно постанывали еще два уголовника со связанными за спиной руками. Над ними сидел молодой человек в перетянутом портупеей демисезонном пальто и деревянной кобурой на боку.

Потом мимо нетвердо ступающего, ведомого под руки поручика, прежде чем он очутился в своем купе, пропыло несколько десятков сонных, испуганных, любопытствующих лиц. Кажется, не спал весь взбудораженный произошедшим вагон. Бородача сразу же забросали вопросами:

– Господи, что случилось?

– Почему стреляли?

– Говорят, в поезде бандиты?..

– Все в порядке, граждане, все в порядке. Продолжайте отдыхать, – отвечал на все вопросы человек в кожанке и строго покрикивал на зазевавшихся пассажиров. – Ноги, ноги с прохода убери! И мешки тоже. Дайте пройти потерпевшему.

Наконец Крутицына довели и посадили на его место. Взоры всех находящихся в купе и стоящих в проходе зевак сразу же обратились на него. В глазах женщин теперь сквозило живое участие, а покладистый старичок, показав глазами на человека в кожанке, сказал:

– Спасибо товарищу! Если бы не он, порешили бы они вас.

Тут только Крутицын обратил внимание, что полка напротив пуста.

– Да ладно, отец. ЧК ведь не только контру к стенке умеет ставить, но и граждан своих защищать, – махнул рукой бородач и, обращаясь к Крутицыну и устроившейся рядом с мужем Маше, добавил: – Ничего, товарищи, дайте срок, мы и в поездах порядок наведем. Разделаемся со всякой швалью, как разделались с белогвардейской сволочью…

При этих словах глаза бородача грозно блеснули. Крутицын почувствовал, как напряглась и замерла сжимающая его руку ладонь Маши, но в следующий момент их спаситель, широко улыбаясь, уже протягивал Крутицыну свою крепкую ладонь:

– Будем знакомы. Вострокнутов. Семен Вострокнутов. Следователь ВЧК…

12

Поминутно замирая и прислушиваясь, Крутицын углубился в полный ночных шорохов лес, но немцы, судя по всему, уже давно покинули его. Пройдя еще немного вперед, старшина опустился на колени и, рванув воротник немецкого тесноватого ему мундира, вытащил наружу свой позолоченный крестик. Поднес к пересохшим губам, осенил себя крестным знамением и стал молиться.

– Господи, укрепи… Господи, не дай погибнуть здесь товарищам моим. Ведь не для себя, для земли своей, не щадя живота своего, стараемся… – взывал он громким шепотом к полуприкрытой облачком луне и ласково мерцающим вокруг нее звездам. И бывшему поручику казалось, что и они, и застывший в ночном оцепенении, вдруг разом погасивший все шорохи лес, внимают его идущим от самого сердца словам.