Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 24)

– Это ты, Петя, не понимаешь! Вы не с Советами, не со Сталиным воюете. Вы с Россией воюете. И война эта – уже вовсю народная! Надорветесь вы, как многие в этой стране, на этих просторах, уже надорвались!

Вальтер промолчал, затянулся папироской. Тихо спросил:

– Что ж вы так бездарно-то воюете, Сережа? Людишек не жалеете, на пулеметы, как скот, гоните?

Крутицын зло сощурился, поморщился, как от зубной боли, ответил резко:

– Кадров грамотных не хватает, кадров.

– Немудрено, когда русские боевые офицеры служат у Советов простыми старшинами, а недоучки ведут в бой полки. Отчего ж так невысоко у красных поднялся-то? Плохо служишь? – ядовитая усмешка на миг обезобразила лицо Вальтера.

– Служу, как могу! Да и ты, смотрю, тоже дальше капитана не пошел, – парировал заметно помрачневший Крутицын.

Вальтер как-то странно глянул и вдруг хохотнул весело:

– Да съездил тут по морде одному из штабных, вот и отправили на Восточный фронт с понижением. Ты чай-то пей! Не нарушай пищеварение, так сказать, а то вон как глазами-то засверкал – чисто мавр.

Вальтер снова замолчал. Встал, подошел к окну и нервно забарабанил пальцами по стеклу.

– Ну ладно… – сказал он наконец, словно подводя какую-то черту в своих раздумьях и, резко обернувшись, снял со спинки стула шинель. Быстро надел, опоясался ремнями с тяжелой кожаной кобурой, нахлобучил фуражку с черными наушами. Зачем-то сгреб со стола документы Крутицына и спрятал их во внутренний карман шинели. – Хорошо. Пошли, – бросил он с наслаждением допивающему чай поручику.

– Вылитый фриц, а ведь был когда-то русским офицером, – грустно усмехнулся тот, поднимаясь.

– Хорошо, – повторил Вальтер, вынимая из кобуры пистолет. И затем громко, видимо, для сидящих в другой комнате, добавил: – Я сам это сделаю! По дружбе, так сказать. Иди вперед, Сережа…

Вышли в соседнюю, ведущую в сени комнату. Увидев капитана, тут же вскочили, вытянулись во фрунт офицеры.

– Не надо. Я сам, – бросил Вальтер одному из подчиненных, когда тот двинулся было вслед за ними по скользким, обледенелым ступеням. – Клаус, почему не очищены ступени?

Вышли во двор, на улицу. Сильно мело. «Значит, минут через тридцать, максимум час меня полностью занесет… И по всему выходит, лежать мне непогребенным до самой весны, когда обнажится земля с молодой травкой и на ней мои косточки с кусками истлевшей формы. Хотя Вальтер по старой-то дружбе мог бы и распорядиться…» – подумал Крутицын, ловя ртом крупные снежинки и мгновенно вспоминая, что так же, каких-то два часа назад, делал зарезанный немцами Брестский.

Они не торопясь проследовали мимо приткнувшихся у плетней бронетранспортеров, полностью залепленных снегом грузовиков, пока не оказались за околицей. Метрах в ста от деревни стучал на ветру заледенелыми ветвями лес – черный, неприветливый, загадочный.

– Стой! – скомандовал Вальтер и снял пистолет с предохранителя.

«Вот и все, – подумал Крутицын. – Надо бы обернуться. Нельзя спиной к смерти, нельзя. Маша, прости, родная!..»

– Беги! – вдруг торопливо заговорил Вальтер. – Слышишь? Бе-ги! Это все, что я могу для тебя сделать. Если только свои же тебя не пристрелят. Погоди… – Крутицын, еще не веря в свое чудесное спасение, быстро обернулся.

Вальтер стоял как-то сгорбившись, опустив пистолет. В другой руке он держал документы Крутицына.

– На вот, возьми… Еще пригодятся. Будешь переходить линию фронта, меть на сломанную березу, что на вашем правом фланге. Ну, ты знаешь. Там – проход в наших минных полях. Только смотри – без глупостей! Сегодня же его закроют наши саперы. Но у тебя часа два-три будет. Всё! Прощай… И помни – мы с тобой в расчете. В следующий раз попадешься – выполню свой офицерский долг.

Он вдруг выругался по-немецки.

– Спасибо, Петя.

Вальтер сделал протестующий жест и быстро выстрелил два раза в сторону леса.

«Господи, как странно распорядилась жизнь: старинный боевой товарищ – теперь офицер вражеской армии. Мой враг…» – думал бывший поручик, продираясь сквозь снежную целину к лесу. У самой опушки он еще раз обернулся. Вальтера уже не было. Ветер зло рвал с низких, нависающих над плетнем крыш снег.

– Се… афович… – донеслось вдруг из-за ближайших к лесу кустов.

Крутицын вздрогнул и от неожиданности едва не упал в сугроб.

– Сергей Евграфович, – повторил уже погромче, посмелее голос. – Это я, Брестский.

– Дима?! Ты как здесь? – у Крутицына чуть было не отвисла челюсть, но он вовремя совладал с собой. Из-за куста тем временем появился живой и невредимый, только сильно замерзший Брестский. Крутицын, все еще не веря своим глазам, вгляделся и выдохнул радостно: – Фу ты, черт! И действительно ты.

Быстро обнялись.

– Сергей Евграфович, ведь как все хорошо получается, – чуть не плакал от радости Брестский. Глаза его светились неподдельным счастьем.

– Ну, брат, ты даешь! – качал головой поручик, увлекая товарища к лесу. Оставаться рядом с деревней было опасно. – Я-то грешным делом думал, что тебя немцы… того… Кхм!

– Да портсигар мой трофейный, помните?.. Спас меня, удар ножа принял. А как же вас фрицы-то отпустили? Или опять ваши немецкие штучки?

– Да какие там штучки… Друг у меня там оказался. Старинный армейский друг, еще с империалистической войны.

Дима вдруг потупился и еще сильнее затрясся то ли от холода, то ли от волнения:

– Простите меня, Сергей Евграфович!

– Да за что, Дима? Только спокойно, без истерик!

– Струсил я… Уж лучше бы они меня грохнули. Вас не уберег, оружие забрали, да еще живой, непокалеченный… Сами знаете, за такое по головке не погладят. Разговор короткий: к стенке и – точка.

Дима рассказал Крутицыну все, что с ним произошло.

– Ну и правильно, что притворился мертвым. Правильно, что выждал. А то убили б они тебя, и все дела. Уж поверь – германские разведчики в этом деле профессионалы. Один двоих стоит. И приемам борьбы без оружия обучены. Так что лежал бы сейчас холодный и бесполезный. В общем, отставить сопли и слюни, а то нос с губами смерзнется, и давай думать, что делать дальше, пока еще ночь на дворе. С одной стороны, мы с тобой спаслись, а с другой… еще как посмотреть. Как ты понимаешь, нас вызывали в штаб не просто так. Командиру срочно нужен «язык». Поэтому, чтобы снять большинство вопросов, которые справедливо появятся у него, да и не только у него… – Крутицыну вдруг на миг представился тот подвал под Гомелем. – Нам, на мой взгляд, остается лишь одно: захватить и привести «языка». То есть выполнить, так сказать, поставленную перед полковой разведкой задачу. Вот так-то, брат. Эх, Петя, ты еще пожалеешь, что не расстрелял меня…

– Что? – не понял Брестский.

– Это я так, не обращай внимания. Ты мне лучше скажи, что у нас с оружием?

– Плохо. У меня только нож да лимонка. Особо не повоюешь…

– А голова-то, Дима, нам на что? Хотя вот эту штуковину я у тебя, пожалуй, возьму.

Крутицын подул на замерзшие пальцы и забрал у Брестского лимонку.

– У меня надежней будет, – пояснил он, пряча ее в карман шинели. – А то лимонка – вещь дурная, опыта требует. Глядишь, сам ненароком пострадаешь.

– В общем, план будет таков… – начал было он и задумался, так как плана-то никакого у поручика и не было. Но Крутицын специально заговорил нарочито бодрым голосом, чтобы не дать Диме совсем пасть духом. – Выдвигаемся как можно ближе к переднему краю и наблюдаем.

7

Хруст-хруст, – ходит взад-вперед по траншее часовой, – хруст-хруст. Поворот головы, долгий взгляд сощуренных глаз в сторону русских позиций – не ползет ли кто, под прикрытием темноты и метели, не проспали ли в боевом охранении, – и снова тридцать шагов вперед до окопного поворота, мимо стынущего без дела ручного машиненгевера и обратно к блиндажу, где в этот час тепло, сонно. Часовой знает, что минут через пять выйдет оттуда заспанный, кутающийся в шинель пулеметчик и торопливо прохрустит к своему пулемету. Так заведено, раз в полчаса – очередь. Чуть подпрыгнет и грозно прогрохочет пулемет, быстро пожирая желто-патронную ленту, и прошьют пространство над заснеженным полем невидимые в ночи пули. Метнется черным пятном во мраке испуганная птица, и разбуженная даль впереди отзовется долго затухающим эхом. Пулеметчик, удовлетворенно зевнув, пойдет спать дальше, а под кованным сапогом часового снова захрустит стоптанный грязный снег. Тридцать шагов вперед, тридцать шагов назад. От землянки и до окопного поворота, за которым тоже ходит такой же часовой: хруст-хруст-хруст… И это вселяет уверенность, что все в порядке, что все под контролем и ты не один среди этих немыслимых просторов варварской непонятной страны.

Внезапно за поворотом слышится какой-то неясный шум, возня. Встревоженный часовой тянет с плеча винтовку, в любой момент готовый прокричать слова тревоги, как вдруг из-за поворота выныривает солдат. В руке у него термос с едой. Лица в темноте не разобрать, но, судя по термосу, кто-то из своих, около часа назад посланных на кухню: Вилли или новобранец Зиг – невысокий плотный крепыш из Пруссии; его чаще других посылают за едой. Судя по комплекции, перед ним сейчас именно он.

– Что сегодня, Зиг? – не выдерживает, первым спрашивает часовой. – Чечевица или картофельный с мясом?

Но тот не отвечает, молча пыхтит, тащит тяжелый термос. Часовой забрасывает на плечо ружье, делает шаг навстречу и…