Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 23)

«Внимание!» – вдруг громко прошептал один из замыкающих, и вся группа мгновенно залегла, вслушиваясь в ночь. Пленного, особо не церемонясь, швырнули лицом в снег, и Крутицын чуть было не задохнулся от неожиданности. Закашлялся, дернулся и тут же получил чувствительный тычок под ребра. Его снова окунули лицом в снег:

– Лежат. Ти-хо, – на ломанном русском прошипели над ухом. Некоторое время пленный слышал только биение собственного сердца.

– Показалось, – сказал наконец замыкающий, и группа, облегченно вздохнув, продолжила свой путь.

Минут через десять немцы были уже около своих окопов. Разведчиков ждали. Послышались веселые возгласы встречающих.

– Принимайте подарок! – крикнул им Пауль. Крутицына тут же подхватили, стащили вниз (при этом он больно стукнулся скулой о чью-то ременную бляху), помогли встать на ноги. Вокруг него толпились гогочущие солдаты. Они трогали его, хлопали по плечам: – Ну что, Иван, в штаны-то не наделал? Го-го-го! Хо-хо-хо!.. Русс капут! – Пока вдруг кто-то из разведчиков не сказал: – Ну все, хватит. В штаб его: там уже ждут…

Только перед самым домом, где, судя по уткнувшейся в сугроб легковой машине и возвышающемуся рядом фургону передвижной радиостанции, располагался штаб, Крутицыну вытащили изо рта кляп. Сергей Евграфович смог наконец сплюнуть густую, перемешанную с кровью слюну и немного отдышаться.

За столом в показавшейся восхитительно жаркой с мороза комнате сидел капитан. Верхняя часть лица его была срезана тенью. И хотя в комнате были еще люди, Крутицын отметил их чисто механически, мельком. Что-то быстро печатал на машинке молодой прыщавый офицерик, а двое других стояли подле разостланной на грубом деревянном столе карты. Ох и дорого бы заплатил сейчас Сергей Евграфович, чтобы глянуть на нее! Лицо же сидящего за столом капитана мгновенно растревожило сознание поручика. Щурясь от света и боли в несколько туманной голове, Крутицын совершенно неприличным образом (хотя уместно ли говорить о приличиях в положении пленного) уставился на офицера, тщетно пытаясь вспомнить, где и когда мог видеть этого человека. Но последний сам пришел ему на помощь. Глянув на вошедших, он вдруг резко, с криком: «Ба! Не может быть! Сережа?!» – вскочил и бросился к пленному. С грохотом полетел на пол опрокинутый стул, у присутствующих удивленно вытянулись лица. Но офицер, не обращая внимания на произведенный эффект, уже тряс смятенного поручика за плечи и восхищенно повторял:

– Черт бы меня побрал! Сережа?! Вот так встреча! Немедленно развяжите ему руки! Костоломы!.. Хотя молодцы – быстро сработали. Ведь верно? И… – смеясь добавил он, – надо признать, что, если бы не мои разведчики, мы с тобой, Сережа, точно бы не встретились…

В тот момент, когда немец выскочил из тени, Крутицын мгновенно узнал его и не поверил глазам: Питер Вальтер! Петя – белый офицер из обрусевших немцев, верный армейский товарищ, с которым они вместе служили в армии Врангеля.

Через минуту развязанный, с красными пятнами на щеках Крутицын уже сидел за столом рядом с Вальтером и его желудок приятно обжигала огненная водочная жидкость, только что поднятая и опрокинутая за встречу двух старых друзей. В комнате, кроме них, никого уже не было. Капитан попросил на некоторое время оставить его наедине со старинным приятелем, офицером. Он так и сказал: «старинным приятелем, офицером», и присутствующие в комнате с брезгливым удивлением посмотрели на пленного русского со старшинскими лычками вместо офицерских погон или, как там у Советов: кубиков, ромбиков, шпал.

На какое-то время они оба забыли о всей двусмысленности создавшегося положения: офицер немецкой армии пьет с пленным русским.

– Сейчас принесут бутерброды, а ты, если хочешь, кури пока. – Вальтер достал из кармана серебряный портсигар, щелкнув крышкой, протянул Крутицыну.

– Спасибо, Петя, я не курю, если помнишь…

– А я, с твоего позволения…

Повисла длинная пауза. Поручик понимал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно Вальтер будет вынужден приступить к исполнению своих прямых обязанностей, но тот все чего-то ждал, оттягивал этот неприятный момент.

– Как жена? Маша, кажется, если мне не изменяет память?

– Да-да… Она сейчас в оккупации, под Брестом. У меня нет никаких вестей от нее.

Вальтер сочувственно кивнул головой, выпустил изо рта клуб белого дыма.

– Понимаю. Но это несложно выяснить. Я вполне смогу это устроить. Потом…

Он сделал неопределенный жест рукой. Принесли намазанные чем-то серым бутерброды и стакан чая. «Ему, ему», – показал Вальтер на Крутицына, и солдат, испуганно глянув на русского, поставил поднос перед ним.

Коньячного цвета чай в железном подстаканнике исходил тонким, ароматным дымком, несколько кусочков сахара на блюдце, весело поблескивали колотыми краями – милые атрибуты мирной жизни, приятной вечерней беседы. Поручик уже забыл, когда в последний раз сидел и пил вот так чай. Ну что ж, чаепитие с другом… или врагом? Он отломил кусочек бутерброда и положил в рот. Прожевал. Какой-то то ли жир, то ли паштет, но вкусно. Странно, но есть почему-то совсем не хотелось.

– Ты ешь, ешь, – подбодрил его Вальтер. – Выглядит, может быть, не очень, но зато питательно. Специально разработанная для вермахта высококалорийная смесь.

Вальтер вдруг закашлялся и посмотрел на дверь. Видно было, что он нервничает. Поручик решительно отодвинул в сторону поднос и первым начал разговор:

– Петя, я все понимаю. Не тяни. Я ничего не могу вам сказать. Как «язык» я вам бесполезен. Ты меня знаешь.

– Знаю, потому и не спрашиваю.

– Лучше уж сразу пусти в расход. По старой дружбе, так сказать…

Вальтер встал и нервно прошелся по комнате. Подошел к двери, закрыл поплотнее. Взял стул и сел напротив Крутицына.

– Ты что, с ума сошел, воюешь за большевиков?! Неужели забыл, как они нашего брата расстреливали, вешали, погоны на плечах резали? И ты теперь с ними? Опомнись, Сережа, пока не поздно, опомнись! А то давай к нам…

– Петя, я не за большевиков воюю, я за землю свою воюю…

– И я за землю, Сережа, и я! Я, быть может, все эти годы только о Родине и думал. Да, по крови я немец, но по духу-то – русский. И здесь был рожден! – Вальтер указал пальцем на пол под ногами. – Вот вы ругаете Гитлера, а он Германию с колен поднял, немцев заставил себя самих снова уважать. Да что самих – весь мир теперь уважает немцев! Мы теперь – сила. Здоровая, очищенная от всякой большевистко-жидовской ереси, сила. Глядишь, и России поможем с колен-то подняться.

– Гитлер и Великая Россия – смешно! – сказал Крутицын и васильковые глаза его стазу стали жесткими, недобрыми. – Ты сам-то в это веришь? Большевики хотя бы сохранили и восстановили империю. А что бы было, если бы пришли тогда мы? Растащили бы Россию-матушку на куски наши друзья из Антанты. Ведь они за доли свои воевали, за куски пирога, а не за нас с тобой, Петя, не за Россию! Ты вспомни, как дрались красные на Перекопе, как жертвовали собой, на колючую проволоку ложились, лишь бы до нас дотянуться, лишь бы в море скинуть… Что это было, Петя? Откуда такая жертвенность, откуда такая ненависть к нам? Ведь мы тоже русские, ведь мы тоже были за Россию, часть ее, плоть от плоти. А они нас…

– Фанатики… – глухо отозвался Вальтер и посмотрел на дверь.

Фанатики.

Крутицыну вдруг вспомнилась та кошмарная ночь на Перекопе. Близкие цепи красных, перекошенная пулеметная лента и испуганный крик раненного в ноги осколками гранаты Вальтера: «Да это же фанатики, Сережа! Фанатики!..» Как они тогда ушли – одному Богу известно…

Вспомнилось, как с наганом в руке пробивал дорогу на один из последних отплывающих в Константинополь пароходов для раненого Вальтера. Двое солдатиков несли его, желтовато-бледного, на носилках вслед за Крутицыным. Кому-то пришлось дать в зубы, кого-то столкнуть с трапа в грязную ледяную воду. Но прорвались. На верхней палубе нашлось место. Тут же быстро простились. «Не дури, Сережа, поплыли со мной, – горячо шептал, ворочая воспаленными белками, Вальтер. – Под Берлином у меня имение, куча родственников… Не пропадем, дружище!» – «Нет, Петр, еще раз повторяю, не могу! У меня в Москве Маша осталась… И вообще, что я там буду делать, Петя?» – «Эх, ты! С тобой бесполезно спорить… Дундук ты, Сережа, дундук…» – улыбнулся сквозь слезы Вальтер. Тогда казалось, что прощаются навсегда. Теперь розовощекий, по-немецки сухопарый и почти совсем не изменившийся Петр Вальтер сидел перед ним собственной персоной и нервно курил сигарету за сигаретой.

– Фанатики… – повторил он и нервно дернул шеей.

– Фанатики, говоришь? Пусть… Но придет Гитлер, – продолжал, все более распаляясь, Крутицын, мешая русские и немецкие слова, – и, поверь мне, не будет России. Все иссушит арийский дух. Гитлер – националист, ему не нужна Великая Россия, ему лишь нужна Великая Германия. А Сталин… Он хотя бы государственник. Он, как Петр, Россию на дыбы вздернул. Индустриализацию провел. Страну худо-бедно к войне подготовил. И вообще, Сталин – это проходящее…

– Бред, Сережа, какой бред ты сейчас говоришь! Все вы тут большевистской пропагандой оболванены. И вообще, ты даже не представляешь, какая мощь направлена против Советов. Уж поверь мне, что будущее лето будет пожарче прошлого.