Владимир Порудоминский – «Вся жизнь моя — гроза!» (страница 11)
Вот Сашка, чтобы раздобыть денег на учение в университете, отправился в Петербург, к богатому дядюшке. Он угождал знатному родственнику, вёл себя так, как принято в «высшем обществе»:
Он часами слушал неинтересные дядюшкины речи, хвалил шляпки и платья его супруги, дремал в театре, поддакивал важным господам, хотя не был согласен с ними, ходил по церквам, хотя не верил в бога.
Неужели, спрашивал поэт, такая ложь лучше обычной Сашкиной вольности? Всякий раз, когда мы лжём, чтобы выгадать какую-нибудь пользу, угождаем богатому, низко кланяемся знатному, не становятся ли крепче цепи, которыми опутана наша жизнь? И может быть, прав Сашка, желая назло господским приличиям «вверх дном» поставить Москву?
Поэма Полежаева, конечно, не была напечатана. Но сотни жадных студенческих рук переписали ее в свои тетрадки. И мало кто из тогдашней молодёжи не прочитал её или хотя бы не слышал о ней. Имена героя поэмы — Сашки Полежаева и её автора — поэта Александра Полежаева сделались всем известны.
«Близ Фонтанки-реки»
В тайных обществах спорили о будущем устройстве России, о том, как лучше и быстрее произвести перемены в жизни страны. В песне, которую любили петь участники тайных обществ, были такие слова:
Деятели тайных обществ часто бывали в Москве. Они проводили здесь отпуск, гостили у родни, у друзей. Одни проезжали Москву, следуя из Петербурга на Украину, чтобы познакомить товарищей на юге со своими планами; другие с той же целью ехали с юга на север — и тоже через Москву. Во многих домах, встречаясь с друзьями и знакомыми, участники тайных обществ беседовали о том, что их волновало. Они условились беспощадно порицать в разговорах рабство и палки, Аракчеева, военные поселения, жестокость правителей, лень вельмож. Их слова и суждения быстро расходились среди москвичей.
Горячие и смелые юноши, студенты университета, тоже постоянно говорили о положении дел в России, о необходимости перемен. Они собирались в комнатах для занятий, аудиториях, читали книги по истории, географии, философии, сравнивали жизнь древних народов и других государств с российской жизнью, знакомились с тем, что думали великие учёные о справедливости, равенстве, свободе. И конечно, жарко обсуждали события, которые происходили вокруг.
А вокруг было неспокойно. В разных странах Европы народы поднимались против собственных владык и против чужеземных поработителей. В России то там, то здесь разгорались крестьянские волнения. Очень поразили всех беспорядки в самой столице Российской империи — Санкт-Петербурге.
...Семёновский полк был один из старейших в гвардии. Его основал Пётр Первый. Семёновцы прославили себя во многих сражениях. Пётр Первый приказал им носить красные чулки в память о том, что они стояли по колено в крови, сдерживая натиск врага. Солдаты полка показали умение и отвагу и во время Отечественной войны 1812 года. Они гордились многими боевыми наградами и выше всех наград ценили шрамы от вражеских пуль, штыков и сабель.
Лучшие офицеры полка входили в тайные общества. Они решили не бить солдат. «Мыслимо ли бить героев, отважно и единодушно защищавших Отечество», — говорили они. Семёновский полк был единственный в русской армии, где не держали розог и палок.
Власти были этим недовольны. Брат царя, великий князь Михаил Павлович, возмущался, что семёновские офицеры «своих солдат не бьют». Аракчеев добился назначения командиром полка известного своей жестокостью полковника Шварца и приказал ему «выбить дурь» из семёновцев. В полку, где прежде служил Шварц, осталась после него братская могила засечённых до смерти солдат.
Новый командир сразу же завёл долгие, мучительные учения. Это не были учения, нужные солдатам, чтобы лучше овладеть военным делом, — те, про которые Суворов говорил: «Тяжело в учении, легко в бою». Шварц заставлял солдат часами маршировать по плацу медленным шагом, вытягивая носок, или также часами стоять неподвижно по стойке «смирно». Он заставлял солдат после целого дня парадов, смотров и караулов всю ночь чистить одежду, подгонять каждый ремешок, каждую пуговицу, каждую петлю. Всякого, кто не сумел угодить ему, ждало наказание, а угодить было трудно — иногда солдата били только за то, что невесело смотрел.
В октябре 1820 года первая рота Семёновского полка самовольно собралась, потребовала к себе начальство и заявила жалобу на Шварца. Ни важные генералы, ни сам великий князь Михаил Павлович не смогли заставить солдат раскаяться, взять жалобу назад и выдать зачинщиков. Под охраной надёжных войск роту отвели в Петропавловскую крепость. Тогда остальные роты, всего одиннадцать, прослышав, что первая «за правду погибает», тоже вышли из казарм. Полковник Шварц со страху спрятался в навозную кучу. Семеновцы потребовали, чтобы арестованные товарищи были освобождены. Иначе, говорили они, пусть сажают в крепость весь полк. Власти отказались исполнить их требование. «Где голова, там и ноги», — говорили солдаты и по своей воле отправились вслед за первой ротой в крепость. Толпы народа двигались по Петербургу вдоль реки Фонтанки, где располагался полк, провожая семёновцев. «Куда вы?» — кричали солдатам из толпы. «В крепость. Под арест», — спокойно отвечали солдаты.
Поэт Рылеев, который стал одним из основателей и главных деятелей тайного общества, рассказывал: «В городе волнение и тревога не переставали. Полки ходили беспрестанно; пушки везли, снаряды готовили, адъютанты скакали, народ толпился, в домах было недоумение, не знали, что придумать и предпринять, опасаясь бунта».
Бунта на этот раз не случилось. Прежний Семёновский полк был распущен, главные виновники беспорядка наказаны, остальные солдаты переведены по другим частям, а на их место набраны новые.
Правительство было очень напугано. Дело нешуточное: целый гвардейский полк отказался повиноваться начальству.
Участники тайных обществ ясно увидели, какая огромная сила — армия. Они стали распространять среди солдат стихи и песни, напоминали про «семёновскую историю», призывали, когда настанет срок, действовать решительно. Сочинял песни поэт Рылеев вместе со своим другом — писателем и офицером Александром Бестужевым.
Песни разлетались по всей стране, попали они, конечно, и в Москву.
Студент Александр Полежаев знал и любил эти песни. Они звали разорвать цепи, освободить народ.
Полежаев охотно читал рылеевские песни своим товарищам-студентам, те запоминали их и несли дальше.
Декабристы
Туманным морозным утром 16 декабря 1825 года в открытых санях примчался из Петербурга в Москву царский гонец и передал главному московскому начальнику, генерал-губернатору, секретное письмо от нового царя Николая Первого: «Мы здесь только что потушили пожар, примите все нужные меры, чтобы у вас не случилось чего-нибудь подобного».
Говоря про пожар, Николай Первый имел в виду восстание, которое стало называться восстанием декабристов.
Незадолго перед этим умер прежний царь Александр. Детей у него не было, и власть должна была перейти к следующему по возрасту брату — Константину. Но тот не захотел стать царём, и наследником сделался третий брат — Николай.
Знало об этом только царское семейство. Чиновники и армия уже принимали присягу — клялись в верности — императору Константину, в лавках продавали его портреты, чеканили монеты с его изображением.
И вдруг появилось распоряжение присягать заново — на этот раз Николаю. Многие не понимали, что происходит, началось смятение. Рылеев и другие руководители тайного общества решили, что нельзя упускать такой случай — пора выступать. Они задумали вывести войска на площадь, отказаться от присяги и свергнуть царя.
На рассвете 14 декабря восставшие войска построились над Невой, на площади у памятника Петру Первому. Царские генералы и священники уговаривали солдат разойтись, но солдаты их не слушались. Тут же стеной стоял народ, готовый поддержать армию. Когда отряд верных царю кавалеристов бросился в атаку, солдаты встретили его ружейным огнём, а народ — камнями и поленьями. Но сами восставшие не перешли в наступление и упустили успех.
Над декабрьским Петербургом сгустились ранние сумерки. Полки, стоявшие против мятежников, расступились в обе стороны, и между ними выехала вперёд батарея артиллерии. Порывистый ветер пронёс над головами клочья команды. Воздух заалел на мгновение. Залп встряхнул площадь. Первые ядра картечи ударились о землю, поднимая столбы снежной пыли. А над пушками снова вспыхнула: и погасла краснаяе зарница. Грохот выстрелов слился в сплошной гул. Толпа метнулась к Неве. Шорох тысяч торопливых шагов, тяжёлое дыхание, стоны и причитания раненых были страшнее орудийного грома. Бомбардиры меняли наводку, пушки били по набережным, по синему в сумерках, затоптанному снегу реки, по Васильевскому острову на другой её стороне. А через час, когда всё было кончено, костры, разожжённые на площади, прилегающих улицах и вдоль набережной, озарили ночное небо... Кровь на мостовых посыпали чистым снегом, с площади спешно убирали тела убитых, чёрные кареты везли по улицам арестованных декабристов.