Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 37)

— Служил сто лет, выслужил сто реп.

Тут бы и кончилась биография Даля, будь он только действительный статский советник или только писатель Казак Луганский. Но у Даля еще столько впереди — непочатый край дела!

Недаром перед сном он наставляет дочерей:

— Если случится пожар, вы не кидайтесь спасать имущество, а возьмите из письменного стола материалы словаря и несите в сад, на лужайку.

Дома Даль достал из шкатулки пушкинский перстень. Зеленый камень был пристален и ласков. Далю стало спокойно. Он вспомнил взгляд Пушкина — пристальный и ласковый. Человек выбрался из плена службы. Даль подумал:

«Пушкин прав. Некогда больше служить. Надо работать. Вполплеча работа тяжела: оба подставишь — легче справишь».

КОРАБЛЬ УПЛЫВАЕТ В ЗАВТРА

ТИХАЯ ГАВАНЬ. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОРТРЕТ

Далю шестьдесят. Он вышел в отставку, живет в Москве. Купил дом на Пресне. Старый дом долго пустовал и стоил недорого. Семья, привыкшая к казенным квартирам, зажила просторно — в доме тридцать четыре комнаты. Дочерям, старушкам родственницам, знакомым, ставшим у Далей на постой, — каждому свои покои. Но врозь скучно — все по привычке тянутся в общую залу, где обосновался сам хозяин. Даль посмеивается: «Хотя тесно, да лучше вместе. В тесноте люди песни поют, на просторе волки воют». Уединения он так и не полюбил.

Даль поставил в зале большой письменный стол, работает, сидя у окна. Из окна виден тихий дворик, заросший бузиной и шиповником. Даль часами сидит за столом, возится со своими тетрадками и «ремешками». По правую руку лежат табакерка и красный фуляровый платок.

Теперь Даль бородат. Борода, седая, мягкая, как бы стекает со щек и подбородка. Он по-прежнему очень худ; те, кто с ним встречается, обращают внимание на впалость его щек. У него крутой, высокий лоб. Под четко очерченными бровями очень ясные, всезнающие и чуть удивленные глаза мудреца.

Иногда он откладывает тетрадки, подолгу сидит неподвижно в глубоком старинном кресле. Пристально смотрит куда-то: то ли видит нечто за годами и верстами, то ли заглядывает в себя. Руки спокойно сложены; пальцы длинные и тонкие, но кисти крепки и жестки. Даль и в старости не забросил токарного станка, мастерил ларцы, пристрастился вырезать рогатые мотовила для наматывания пряжи — все еще жили в нем его веретенца да прялочки. В кресле Даль не отдыхает — работает. Он думает. Таким изобразил Даля художник Перов. Перову можно верить.

В Москве закончил плавание старый моряк. Дом на Пресне — последнее его судно. Оно стояло на приколе в тихой гавани, заросшей шиповником и бузиной. Здесь Даль будет жить до самой смерти. Двенадцать лет. Безвыездно.

Но жизнь не кончилась, и биография, может быть, только начинается. И те шестьдесят, может быть, лишь пролог к этим двенадцати. На кораблях, бросивших якорь, совершают подчас самые удивительные плавания. Нужно только хотеть и мечтать.

Тихий дворик, заросший бузиной и шиповником, приятен для глаз; он успокаивает, помогает сосредоточиться. Но, выйдя из дома, Даль поворачивает в другую сторону — к Пресненским прудам. Там всегда народ. Там открыли недавно Зоологический сад, а зимою устраивают катки и горки. По праздникам там гулянья; в толпе кукольники ходят с веселым своим другом Петрушкой, смешливые деды-прибауточники; там водят хороводы и песни поют. Даль не перестает слушать, ему по-прежнему нужны слова.

Дома он листает тетрадки, режет и расклеивает «ремешки». Или сидит неподвижно в огромном глубоком кресле, смотрит сосредоточенно в глухой, заросший дворик и мимо — дальше, дальше — в себя. Сколько воды утекло с того вьюжного дня, когда молоденький мичман, повинуясь внезапному порыву, нацарапал у себя в тетради знаменитое «замолаживает»? Сорок лет без устали мичман пилит доски, обшивает ими шпангоуты, стелет палубу, ставит мачты, до отказа нагружает трюм и по ступенькам слов, как по трапу, взбирается на борт своего судна, которому плыть в будущее.

Было б счастье, а дни впереди.

КРАТКОЕ СЛОВО О ВЕЛИКОМ ПОДВИГЕ

Сорок лет искал Даль рукавицы, а они были за пояс заткнуты. Сорок лет Даль готовился к своему подвигу.

Подвиги бывают разные. Многих Даль был свидетелем. Сумрачным декабрьским утром вышли на Сенатскую площадь мятежные войска. Пирогов что ни год совершал открытия, спасал тысячи жизней. По каменистым тропам перебралась через Балканы русская армия. Не пожелал сдаваться бунтарь Исатай — бросился под злобные удары казацких сабель. Стояли насмерть герои-севастопольцы; старый товарищ Нахимов сложил голову на Малаховом кургане. И прекрасная жизнь Пушкина была подвигом.

Подвиги имеют разную протяженность во времени. Нужно мгновение, чтобы кинуться на вражеские штыки — и стать бессмертным. Даль сорок лет готовился к своему подвигу, потом достал рукавицы из-за пояса, надел, стал его творить. Подвиг Даля не укладывался в мгновение, и в час, и в месяц не укладывался, был долог, упорен, — тяжелый, бесконечный труд.

Даль собрал за свою жизнь больше двухсот тысяч слов. Если их просто выписать столбиком, понадобится четыреста пятьдесят обыкновенных ученических тетрадей в линейку. Но Даль еще объяснял каждое слово, подыскивал близкие ему по смыслу, приводил примеры.

Ни у кого не было столько слов, сколько у Даля. В 1847 году появился «Словарь церковнославянского и русского языка», составленный отделением Академии наук. В нем 114 749 слов. Тогдашний министр просвещения предложил Далю продать академии свои запасы. Ему давали по пятнадцать копеек за каждое слово, пропущенное в академическом словаре, и по семь с половиной копеек за дополнение и поправку. Даль ответил: «Возьмите все мои запасы безвозмездно и меня возьмите — за небольшое жалование буду вместе с вами трудиться над словарем». Не согласились. Сочли приличнее торговать словами по пятиалтынному за штуку. Даль обозлился: отослал в академию тысячу слов и тысячу дополнений, на конверте написал: «Тысяча первая». Из академии запросили Даля: много ли у него таких добавлений. Даль стал считать: ну, к примеру, на букву В — 5400, на 3 — 7230, на К — 4200, на Н — 9280, всего же наберутся десятки тысяч. В академии всполошились, решили денег на Даля не тратить.

Даль один собрал вдвое больше слов, чем целое отделение академиков. Он, возможно, собрал бы впятеро меньше, чем они, если бы смолоду посвятил себя ученым занятиям, если бы не искал мучительно свою судьбу, не искал спрятанных за пояс рукавиц. Какое счастье, что довелось Далю колесить по Руси, менять профессии, изучать ремесла, встречать на пути своем тысячи разных людей. Какое счастье, что путь к словарю не лег перед Далем прямым, наезженным трактом. Не то, могло случиться, и словаря бы не было. Далева — наверняка.

Сидел бы Владимир Иванович в тихом, пропыленном кабинете, листал толстые книги в кожаных переплетах, выписывал слова на розовые и желтые картонные карточки. И не ведал бы, что вокруг, за стенами кабинета, плещется безбрежное море слов. Не всякому дано узнать их, вдохнуть их запах, взять в пригоршню, напиться ими. Для этого надо броситься в море. Даль бросился. И поплыл.

Жизнь Даля со всеми ее поворотами и переменами — большое плавание в море слов.

Что смог бы Владимир Иванович, просидевший всю жизнь в тихом кабинете, рассказать, допустим, об окраске лошадей — о конских мастях? Только то разве, что черную лошадь называют вороной, а рыжую — гнедой. Но Даль приводит более полусотни наименований мастей. Тут и подвласая, и караковая, и игреняя, и соловая, и розовая, и голубая, и изабеловая, и фарфоровая, и чанкирая. Чтобы узнать про них, надо было служить в армии, смотреть, как объезжают коней в казацких станицах, тереться между цыганами, толкаться среди барышников в ярмарочной толпе.

И ни в одной самой увесистой книге не вычитал бы кабинетный Даль таких необычных имен очень простой вещи — весла: потесь, бабайка, слопец, лопастина, навесь, гребок, стерно. Чтобы услышать их, надо было служить на флоте, проводить часы с корабельными мастерами, плавать с рыбаками по Яику.

И надо было побеседовать с очень многими людьми из очень многих мест, чтобы записать полтораста, если не больше, названий грибов, обыкновенных грибов, которые по всей Руси выносят в лукошках из лесу.

Не холодные сведения из справочников — страницы живой жизни Даля стоят за страницами его словаря.

Но надо было составлять словарь. Двести тысяч слов — величайшее сокровище. Однако это не гора золота. Ее не ухватишь в ладони, не насыплешь по карманам, ее не унесешь. Словарь — форма, волшебный ларец, в который можно уложить сокровище и, бессчетно умножив с помощью печатных машин, отдать людям. Каждый сумеет унести с собой золотую гору, упрятанную в четыре тома.

Едва Даль надел рукавицы, взялся за словарь, — понял: прежде была службишка, служба впереди.

Даль не собирался переписывать двести тысяч слов столбиком в ученические тетрадки. Но как расставить эти двести тысяч, чтобы каждое слово чувствовало себя вольно и на своем месте? Даль снова тасует листки, «ремешки», карточки. Ему бы мертвую и живую воду из сказки, чтобы срастить тело изрубленного богатыря и оживить его. Чтобы связать в одно целое десятки тысяч разрозненных слов и превратить их в словарь живого русского языка. Расположить материал в словаре оказалось не проще, чем в сборнике пословиц.