Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 33)

Вселенная

Народ — мир

и еще сто шестьдесят девять. Уже знаем пословицы матросские, про путь-дорогу, про сказки.

Конечно, говорилось в иных пословицах, что надо верить в бога, любить царя, слушаться господ. Иначе и быть не могло: люди, чье меткое и мудрое слово становилось пословицей, русские крестьяне верили в бога и подчас не меньше, чем в бога, верили в надежу-государя, веками повиновались барам и терпеливо сносили гнет и бесправие. Но эти же люди, неведомые творцы пословиц, всякий день убеждались, что милостив бог лишь к богатым и господам и что не сбывается надежда на царскую справедливость. Истощалось терпение, поднимался народ на царя, на господ, присягал Разину и Пугачеву.

Усадьбы барские горели, и города сдавались крестьянскому войску. Дрожали в страхе царские шемяки-чиновники, и поп-обирала прятался в своей кладовой между брюхастыми мешками.

Новые пословицы рождались.

^{На бога надейся, а сам не плошай.}

^{Молись, а злых дел берегись.}

^{Знают чудотворцы, что мы не богомольцы.}

^{Густо кадишь — святых зачадишь.}

^{Иной по две обедни слушает да по две души кушает.}

^{Господи, прости, в чужу клеть пусти, пособи нагрести да и вынести!}

^{И черт под старость в монахи пошел.}

^{Он и богу-то норовит угодить за чужой счет.}

^{Не строй семь церквей, пристрой семь детей.}

^{Попово брюхо из семи овчин сшито.}

^{В поповский карман с головкой спрячешься.}

^{Завистлив, что поповские глаза.}

^{Попу да вору — всё впору.}

^{Любит поп блин, да и ел бы один.}

^{Родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньгу подавай.}

^{До неба высоко, до царя далеко.}

^{Царь гладит, а бояре скребут.}

^{Царские милости в боярское решето сеются.}

^{Холоден, голоден — царю не слуга.}

^{Закон что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет.}

^{Кто законы пишет, тот их и ломает.}

^{Что мне законы, были бы судьи знакомы.}

^{За правду плати и за неправду плати.}

^{В суд ногой — в карман рукой.}

^{В суд пойдешь — правды не найдешь.}

^{Неволя холопу, а воля господину.}

^{В боярский двор ворота широки, да вон узки.}

^{Не столько впереди божьих дней, сколько барских затей.}

^{Господской работы не переработаешь.}

^{Белые ручки чужие труды любят.}

^{Мужика не шуба греет, а цеп.}

^{От крестьянской работы не будешь богат, а будешь горбат.}

^{Не будет лапотника, не станет и бархатника.}

^{Хвали рожь в стогу, а барина в гробу.}

^{Сколько рабов, столько врагов.}

^{Барин за барина, мужик за мужика.}

Такие пословицы кое-кому не нравились. От этих «кое-кого» зависело слишком многое. При Николае I сборник Даля не увидел света. Автора обвинили в «развращении нравов». Еще увидим, как пытались загубить тридцать пять лет Далевой работы, как не пускали сборник к читателю. Восемь лет лежала книга под спудом. Даль просил разрешения издать ее в 1853 году, а получил на то дозволение уже после отмены крепостного права.

В том же 1853 году и в том же Нижнем Новгороде жил другой собиратель слов, пословиц, поверий, обычаев. Это был студент духовной семинарии Николай Добролюбов. Вскоре, бросив семинарию и перебравшись в Петербург, Добролюбов напишет первые свои статьи. Они посвящены пословицам. Еще через несколько лет Добролюбов вновь посетит Нижний и познакомится с Далем.

Собирание пословиц роднит Добролюбова и Даля. Добролюбов говорит, что, не зная пословиц, нельзя изучать крестьянскую жизнь, называет их материалом для характеристики народа.

Барин за барина, мужик за мужика. Это проверяется и на отношении к пословицам. Именно те пословицы в сборнике Даля, что прогневили начальство, стали самыми нужными для друзей Добролюбова. Они извлекли эти пословицы расставили по-своему. И вот она, сила расстановки, — получился острый, боевой раешник.

О тяжелой крестьянской доле.

О правде мужицкой — за нее Филат, что и каше рад, а боится ее Тарас, что пряники есть горазд.

О том, что подниматься мужикам надо, — под лежачий камень вода не течет.

Тогда время настанет, взойдет солнышко и к голышу на двор — в хату, что три кола вбито да небом покрыто.

Тогда будет и на нашей улице праздник.

О «ВРЕДЕ» ПОСЛОВИЦ

Осторожность и решительность часто непонятно уживались в Дале.

Тихо уехал из Петербурга. Тихо поселился в Нижнем. Уверял знакомых: «Я уже не писатель». Просил редакторов журналов снять его имя из списка сотрудников: «Писать я не намерен». Это он осторожничал. В одном письме проговорился: «У меня лежит до сотни повестушек, но пусть гниют. Спокойно спать: и не соблазняйте… Времена шатки — береги шапки».

Он пристрастился писать «повестушки» из народной жизни — короткие, чтобы умещались на четырех страничках сложенного пополам листа бумаги. Писал их множество. Пусть гниют…

Но сборник пословиц, едва закончил, отправил в печать. Все тридцать тысяч. Мог бы, осторожности ради, выдрать из тетрадок два-три десятка крамольных «ремешков» — зачем рисковать! Однако тут Даль играть в жмурки не захотел. Не боялся сгноить сотню своих повестушек — и не пожелал утаить хотя бы одну взятую у народа пословицу.

Главным врагом сборника Даля «Пословицы русского народа» стал протоиерей Кочетов. Протоиерей — духовное звание. Но Кочетов был еще и академиком. Он так и подписал уничтожающий отзыв о сборнике Даля: «Протоиерей — академик Кочетов».

Протоиерей был ученый человек: он, как и Даль, интересовался русским языком, участвовал в составлении словаря, который издала Академия наук. Он, наверно, полагал, что знает и любит русский язык, и, видимо, имел на то основания. Но, оказывается, можно по-разному знать и любить свой язык, по-разному можно ценить самородки народного ума и слова.

Он обвинил Даля в расшатывании «устоев». «Устоями» николаевского государства были объявлены: православие, самодержавие, народность. Кочетов доносил, что труд Даля оскорбляет религию, содержит опасные мысли. Слово «народность» тогда часто повторяли, но сборник Даля «Пословицы русского народа» потому и вызвал нападки, что не по-казенному, а по-настоящему народен. Недаром поп-академик все норовит ударить Даля, а бьет по народу. С каким презрением цедит сквозь зубы: «Народ глуп и болтает всякий вздор». И взрывается гневом: «Даль домогается напечатать сборник народных глупостей».

А Даль-то думал, что мудрости народной…

Цензоры с толстенными красными карандашами цепко вчитывались в пословицы, выискивали оскорбительные для духовенства, казны, власти вообще, службы, закона и судей, дворянства. «У него руки долги» (то есть власти много) и «У него руки длинны» (то есть он вор) стоят в сборнике по соседству — шутка ли!

Труд Даля переходил от попов к цензорам, от академиков — к министрам. И все водили карандашами по листам, ставили жирные галки на полях, подчеркивали, вычеркивали, зачеркивали — не сто́ит, нельзя, никак невозможно, опасно печатать!

Из царского дворца командовали: сборник Даля в народ не пускать.

Даль взял взаймы у народа тридцать тысяч пословиц, ему не разрешали вернуть их обратно народу.

Даль боялся: вдруг потеряется сборник. Переписывал его (сотни страниц, семь километров строк), дарил копии друзьям.