Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 76)

Сон, сновидения – частый и важный элемент сочинений Толстого. Не просто яркая, интересная, пусть даже необходимая подробность, нет, нечто большее, – ключ, помогающий проникнуть в глубины личности, судеб. Вот и в работе над «Анной Карениной» история со сном оказывается необходима Толстому уже в самом начале, когда многое в содержании романа вообще не определено, когда для героев еще имена не найдены. Но в раннем плане уже находим: «Ее сон опять».

«Очень яркие, последовательные сны», – отмечает Толстой в дневнике. Иногда пересказывает сновидения – весьма подробно или совсем коротко.

Вот ему снится, что он с четырьмя мужиками вытаскивает канатом съехавшую с пути конку. «Мы потянули – тронулись. Налегли еще раз – раз, два, три, задумались, но тронулись. Еще раз, и пошли. Только я уже не на улице, а в большом разливе. И мне хорошо. Хороший сон».

Или – несколько неожиданное: «Видел приятный сон: собаки лизали меня, любя».

Но, как правило, страницы дневника отдаются сновидениям, которые участвуют во внутренней работе Толстого, помогают ему в уяснении каких-то важных истин. Конфликт многих из них – стремление и вместе невозможность поддерживать любовные отношения в кругу людей, которые не готовы, не способны понять его. Семейные сюжеты отражают не житейский разлад в доме – жизненный.

«Видел сон, что я выгоняю сына; сын – соединение Ильи, Андрея, Сережи. Он не уходит. Мне совестно, что я употребил насилие, и то, что не довел его до конца… Вдруг этот собирательный сын начинает меня своим задом вытеснять с того стула, на котором я сижу. Я долго терплю, потом вскакиваю и замахиваюсь на сына стулом. Он бежит. Мне еще совестнее… Приходит Таня в сенях и говорит мне, что я не прав. И прибавляет, что она опять начинает ревновать своего мужа…» Толстой итожит: «Вся психология необыкновенно верна, а нет ни времени, ни пространства, ни личности…»

В том-то и дело, что психология необыкновенно верна – вне времени, пространства, личности. И «собирательный» сын. И стул, «на котором я сижу», но который, когда начинают вытеснять с него, оборачивается орудием насилия. И совестно – оттого, что на зло отвечал насилием, и вместе оттого, что не поборол им зла. И в финале – дочь с не идущим к событию, но необыкновенно сильно – творчески сильно – оттеняющим его неуместным здесь разговором о ревности, который она заводит.

В некоторых записях передано лишь эмоциональное впечатление, доставленное сновидением. В начальную пору семейного разлада, например: «Во сне видел, что жена меня любит. Как мне легко, ясно все стало! Ничего похожего наяву. И это-то губит мою жизнь…» И – в последних числах октября 1910-го, накануне ухода: «Всю ночь видел мою тяжелую борьбу с ней. Проснусь, засну и опять то же».

В толстовских сновидениях продолжается творческая работа писателя – осваивается жизненный материал, преобразуется в реальность искусства. И его радует неостановимая даже во сне, при спящем сознании, «особенно оживленная деятельность мозга».

«Во сне видел тип неясности, слабости: ходит, спустивши кисти рук, мотает ими, как кисточками».

Или: «Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов <в одном из рассказов Чехова он встретил образ, занимавший и его самого>… Я в первый раз ясно понял ту силу, какую приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи-Мурате и Марье Дмитриевне» <персонаж повести «Хаджи-Мурат»>.

За сутки до ухода, 26 октября 1910-го, в мучительных перипетиях последних яснополянских часов, ему снится роман, или повесть, герой которой похож на его приятеля Н.Н. Страхова, а героиня наделена чертами Грушеньки из «Братьев Карамазовых». Сон увлекает его: «Чудный сюжет».

«Видел необычайный сон – мысли…» Запись ранняя – 1860 года. Толстой в ту пору редко записывает сны. Сновидение, наверно, поразило его именно своей необычностью. Позже такие сновидения, где внешняя образность полностью отсутствует, где содержание и образы – не картина, а мысль, у Толстого, похоже, не редкость.

Ему, к примеру, не действия какие-то, не лица являются в сновидении – разговор: «Видел во сне. Вопрос. Вы признаете, что любовь радостное чувство? Ответ. Да. Вопрос. Признаете, что могут быть условия, увеличивающие и уменьшающие ее? Ответ. Да. Вопрос. Какое действие на возможность любви производит забота о себе? Ответ. Уменьшающее. Вопрос. А обратное, самоотречение? Ответ. Увеличивающее. – Давайте так и делать…» <курсив Толстого>.

Самые главные мысли, над которыми постоянно, подчас мучительно, бьется Толстой, настолько сильны и необходимы, что они выдерживают нетронутыми обработку сном, не превращаются в «нелепости», «темные представления» сновидений, продолжают жить в них, не облекаясь в другие формы, как чистая материя мысли. Такие сновидения сродни тому менделеевскому, когда ученому представилась во сне периодическая таблица элементов. Раздумье, целиком охватившее Толстого, переходит из бодрствования в сон и из сна обратно в бодрствование, не преломляясь в призмах сна.

«Во сне видел: цель жизни всякого человека – улучшение мира, людей: себя и других. Так я видел во сне, но это неправильно. Цель моей жизни, как и всякой: улучшение жизни; средство для этого одно: улучшение себя. (Не могу разобраться в этом – после.) А очень важно. Так и есть, думал об этом, гуляя, и пришел к тому, что удовлетворило меня».

В записи явственна эта непрерывность духовной работы (бодрствование – сон – бодрствование). Помета в скобках – в сути сновидения он вполне разберется после – сделана будто прямо на месте, «во сне». В общем-то, так оно и было. Мысли и наблюдения сперва сосредоточиваются в записных книжках, а затем уже, с исправлениями и дополнениями, переносятся в дневник. «Денную» записную книжку Лев Николаевич обычно держит при себе в часы бодрствования, «спальная книжечка» лежит на его ночном столике. В «спальную книжечку» он вписывает мысли вечером – перед сном, утром – вставая, и ночью – пробуждаясь. Во время утренней прогулки ночные мысли, в том числе и мысли-сновидения, проверяются и уточняются.

Из толстовских записей узнаем про одно из ранних, «молодых» его сновидений. Сновидение это – очень характерное, типическое. Редко кому не снилось нечто подобное по внешнему развитию событий.

«Я видел во сне, что в моей темной комнате вдруг страшно отворилась дверь и потом снова неслышно закрылась. Мне было страшно, но я старался верить, что это ветер. Кто-то сказал мне: «Поди, притвори», я пошел и хотел отворить сначала, кто-то упорно держал сзади. Я хотел бежать, но ноги не шли, и меня обуял неописанный ужас. Я проснулся, и был счастлив пробуждением».

Сюжет интересен не только сам по себе, еще и по тому, как осмысляет его Толстой. «Чем же я был счастлив? – продолжает он. – Я получил сознание и потерял то, которое было во сне. Не может ли так же быть счастлив человек, умирая? Он теряет сознание я, говорят. Да разве я не теряю его, засыпая, а все-таки живу».

Реальное сновидение по-своему повторится в последнем томе «Войны и мира» – непреодолимым рубежом отсечет от всей прошлой жизни последние дни тяжело раненого князя Андрея. Сначала ему снятся многие люди, с которыми он встречался прежде, но в какой-то момент все события сновидения заменяются «одним вопросом о затворенной двери». Князь Андрей идет к двери, чтобы запереть ее. От того, успеет или не успеет он запереть дверь, зависит все. Он спешит, ноги его не двигаются, мучительный страх охватывает его. Он подползает к двери, но с другой стороны ломится в нее что-то ужасное. «Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер. Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновенье, как он умер, он, сделав над собой усилие, проснулся. «Да, это была смерть. Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!» – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих нор неведомое, была приподнята перед его душевным взором… С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна – пробуждение от жизни…» <курсив Толстого>.

С годами Толстой все чаще возвращается к открывшейся ему еще в молодости мысли, уясняет ее все более четко. Человеку дана бесконечная жизнь, бесконечное бодрствование. Оно перебивается недолгими временными засыпаниями, которые мы воспринимаем, как жизнь в настоящем. Они заканчиваются пробуждением в смерть, в бесконечную жизнь. Время условно. Наш земной разум приобрел эту способность, чтобы расставлять события в определенной последовательности – иначе он не может правильно воспринимать их. Но также условно и пространство. Разум не в состоянии воспринимать в одно и то же время множество предметов, если не разместит их в определенном порядке.

Умирая, переходя в бесконечное, человек освобождается от оболочки своего я, сливается с каким-то безграничным общим, с тем, чтобы в какой-то момент снова на время в той или иной форме обрести его и снова утратить («пробудиться в смерть»).

Как в нашей земной жизни мы многажды засыпаем, как бы уходим из нее, теряем «сознание бодрствования» и обретаем «сознание сна», а затем пробуждаемся, возвращаемся в бодрствование, не представляя себе, какое состояние более настоящее, так рождаемся мы и умираем в нашей бесконечной жизни. «Когда рождаешься, то не знаешь, из какой жизни пришел, и когда умираешь, не знаешь, в какую сторону уходишь».