Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 30)

Похоже, что мнительность и смелость проходят «по разным ведомствам».

Размышляя (непомерно) о возможности болезни, он ищет в ней положительные стороны: «Все болезни мои приносили мне явную моральную пользу, поэтому и за это благодарю Его». Ему представляется, что физические тяготы, унижение, отказ от многих радостей жизни, доступных здоровому человеку, пренебрежение многими сиюминутными стремлениями, условностями помогут ему усовершенствоваться нравственно: «Вчера при мысли, что у меня может провалиться нос, я вообразил себе, какой огромный благой толчок это дало бы мне на пути нравственного развития. Я так живо представил себе, как бы я был благороден, предан благу общему и полезен ему, что мне почти захотелось испытать то, что я называл несчастьем, извиняющим самоубийство». Но на той же странице читаем: «беспокойство о болезни» так велико, что он два дня провел в тумане, у него «дрожание в глазах», сильная головная боль.

Похоже, что мнительность и доводы разума – также «по разным ведомствам».

С таким несовпадением будем встречаться до последних дней жизни Толстого. Речь уже не о венерических болезнях – вообще о мнительности.

В 1897 году, за 13 лет до окончательного ухода из Ясной Поляны, он напишет письмо жене о желании уйти: «меня мучает несоответствие моей жизни с моими верованиями». Как старые индейцы уходят умирать в леса, так и он хотел бы дожить в уединении согласно своим убеждениям.

Нет никаких оснований не верить хоть одному слову в этом горячем, искреннем письме. Но несколько недель спустя «Лев Николаевич, – по свидетельству жены, – угнетен прыщиком, вскочившем у него на щеке, и много говорит о смерти. Как он боится ее, меня это пугает». На месте прыщика развивается большой нарыв. Через десять дней Лев Николаевич помечает: «Страшный чирей на щеке. Я думал, что рак, и рад, что не очень неприятно было думать это». Но думать об этом Льву Николаевичу, видимо, все же очень неприятно. Софья Андреевна настроена в отношении мужа заведомо критически, но в данном случае ее запись вряд ли можно опровергнуть: «У него чирей на щеке, он такой жалкий, подвязанный платком, мнителен он ужасно. Без меня ездил два раза к доктору, и на третий его уже сюда привозили. Все твердил, что у него рак и он скоро умрет; был мрачен, плохо спал. Теперь ему лучше».

Софья Андреевна не знает про письмо, которое он ей написал, – Толстой решил на этот раз его не передавать, – но запись в дневнике жены продолжается так: «Ах, бедный, как ему трудно будет расстаться с жизнью и выносить страдания! Помоги ему Бог! Желала бы не видеть его конца и не переживать его». Через две недели она заносит в дневник: «Нарыв его прошел, но теперь нос чего-то заболел, и Лев Николаевич ужасно струсил». В то, что из Льва Николаевича получится старый индус, который, почуяв конец, уйдет один умирать в леса, Софья Андреевна не верит.

Настанет пора – уйдет. Об этом разговор впереди. Пока же нас интересует мнительность как одна из особенностей личности Толстого. Мнительность, которая являет себя в молодости, может быть, особенно заметно в связи со страхом заразиться венерической болезнью, но которая не оставит его вместе с молодостью.

За четыре года до смерти Толстого, его зять, Михаил Сергеевич Сухотин, муж Татьяны Львовны, отмечает в дневнике: «Второй день Л.Н. хворает: жар, слабость, хрипота. Советуется с Душаном Петровичем <Маковицким> …и задает ему все те же вопросы, которые задает доктору самый обыкновенный мнительный человек и которые всегда возбуждают иронию Л.Н., когда он слышит эти вопросы в устах других людей. Говорит о смерти, о том, что он чувствует, что это начинается серьезная болезнь, что он умрет теперь, что все это очень хорошо. Но это очень хорошо <курсив Сухотина В.П> звучит как-то слабо и неуверенно».

Мы начали с разговора о венерических заболеваниях, потому что с них начинается дневник Толстого и потому также, что этот разговор помогает нам обнаружить некоторые значимые черты его натуры. Но Толстой в своих поденных записях упоминает не только об этих болезнях. Упоминаний о болезнях самых разных очень много, и они несколько меняют привычный образ, который сложился в нашем воображении. В самом деле, Лев Толстой – это сила, смелость, энергия, решительность, наконец, или прежде всего, постоянная напряженная работа мысли. Со всем этим как-то не вяжется постоянное пристальное вглядывание в состояние своего организма и его отправления. А ведь это у него смолоду, когда он еще «здоровый малый», как себя аттестует.

Читаем дневник молодого Толстого – сколько интересных тонких наблюдений, неожиданных сведений, глубоких раздумий! На страницах тетрадей молодой, ищущий себя, проникновенно умный человек размышляет о своем пути, о людях вокруг, о человечестве вообще, о правилах жизни, совершенствовании, идеале…

А рядом: о прыще на носу, ревматизмах (во множественном числе), боли в ногах, поносе, изжоге, чесотке, расширении жил, маленьком жаре, ломоте скул, крови носом, насморке, и ко всему – «тоска страшная», «тоска неодолимая».

Сильное беспокойство насчет насморка «усиливает ежели не физическую, то моральную болезнь (мнительность)». Знает, что – мнительность, но «нос все еще не чист, и я не спокоен». На другой день: «Все болен и боюсь». Наконец: «Убил зайца и фазана», но – «здоровье моральное и физическое еще не совсем хорошо».

«Я крепкого сложения, но слабого здоровья». Примечательно, однако, что слабое здоровье не мешает ему жить жизнью человека крепкого сложенья: участвовать в походах, охотиться, писать книги, обдумывать планы совершенствования себя и устройства своей судьбы на многие годы вперед.

Поражает скорость, с какой возникает болезненное состояние и затем сменяется здоровьем. Это и в поздние годы будет ставить в тупик окружающих, часто врачей. Только что страдал от тяжелого недомогания, едва не при смерти – и, не успевают оглянуться, снова уже на коне, в фигуральном смысле слова и в буквальном.

Записи на протяжении десяти дней на Кавказе: «Болезнь моя все усиливается» – «беспокойство о болезни» – «здоровье мое совершенно хорошо». Или – тоже на протяжении десяти дней – уже в Дунайской армии: «Здоровье мое нехорошо. Расположение духа самое черное. Чрезвычайно слаб и при малейшей слабости чувствую лихорадочные припадки» – «я очень болен» – «здоровье очень дурно» – «здоровье лучше» – «здоровье и расположение духа хорошо».

Эту свою особенность Толстой, может быть, наиболее точно обозначил словами: «Здоровье мое по обыкновению ни хорошо, ни плохо».

Глава 4

Деятельное участие

Но Кавказ, армейская жизнь, жизнь на войне не могли не одарить Толстого обилием новых, необычных впечатлений, которые он тянется закрепить на бумаге и которые еще долго будут питать его замыслы («Хаджи-Муратом», «кавказской историей», по собственному его определению, писатель будет заниматься в последние годы жизни, «на краю гроба»).

Война – это физические тяготы, которые в благополучную пору и представить себе невозможно, это неизбежность ранений, увечий здорового человеческого тела, увечья, которому в мирных условиях редко найдешь подобие и которое на войне становится обыденностью, это зрелище смерти, постоянно рыскающей вокруг. Все это частью жизни, им проживаемой и воспроизводимой, приходит на страницы сочинений Толстого.

Ранение и смерть венчают первый же военный – кавказский – его рассказ «Набег».

Смертельно ранен юноша-прапорщик, только что выпущенный из корпуса и впервые участвующий в деле. Война была знакома ему лишь по мечтам, рождаемым его воображением. В мечтах он видел себя героем и в схватке непременно желал быть им. «Хорошенький прапорщик был в восторге; прекрасные черные глаза его блестели отвагой, рот слегка улыбался; он беспрестанно подъезжал к капитану и просил его разрешения броситься на ура». В конце концов он, выхватив шашку, и бросается без разрешения, когда надо было отступить, – и вот уже два солдата, держа под мышки, выносят его из леса. «Он был бледен, как платок, и хорошенькая головка, на которой заметна была только тень того воинственного восторга, который воодушевлял его за минуту перед этим, как-то страшно углубилась между плеч и спустилась на грудь. На белой рубашке под расстегнутым сюртуком виднелось небольшое кровавое пятнышко».

Сколько меткой, беспощадной наблюдательности в этой страшно углубившейся между плеч голове раненого.

Следом – небольшая, но емкая картинка из военной медицины.

«…Солдат вел худую, разбитую лошадь, с навьюченными на нее двумя зелеными ящиками, в которых хранилась фельдшерская принадлежность. Дожидались доктора. Офицеры подъезжали к носилкам и старались ободрить и утешить раненого…

Приехавший доктор принял от фельдшера бинты, зонд и другую принадлежность и, засучивая рукава, с ободрительной улыбкой подошел к раненому.

– Что, видно, и вам сделали дырочку на целом месте, – сказал он шутливо-небрежным тоном, – покажите-ка.

Прапорщик повиновался; но в выражении, с которым он взглянул на веселого доктора, было удивление и упрек, которых не заметил этот последний. Он принялся зондировать рану и осматривать ее со всех сторон; но выведенный из терпения раненый с тяжелым стоном отодвинул его руку…