Владимир Порудоминский – «Что есть истина?» Жизнь художника Николая Ге (страница 22)
Еще недавно Ге полагал, что никто «из живших, живущих» не может быть «всем, полным идеалом». Общественные интересы подсказали Ге мысли о жизни и деяниях «живших», об истории. Он, возможно, не рассчитывал найти идеал в той или иной исторической личности, но надеялся в исторической теме высказать свой идеал. Общение с Костомаровым воспламеняло и поддерживало в Ге интерес к отечественной истории.
Он шел к ней очень по-своему, по-художнически. Написал портрет Николая Ивановича. Написал его матушку – Татьяну Петровну – милую старушку (она удивительно вовремя подает охрипшему от разговоров Николаю Николаевичу стакан густого чая, накрытого золотистым ломтиком лимона, а Николаю Ивановичу – его любимый напиток – «теплоту»: красное вино, разбавленное горячей водой).
Годом позже Ге написал Александра Николаевича Пыпина, историка литературы, общественной мысли, этнографии, двоюродного брата Чернышевского.
Костомаров водил Ге в Публичную библиотеку, в рукописное отделение, где нередко работал. Ге будоражили рукописи, плотные страницы старинных книг – четкий штрих гравюр и крепко стоящий на ногах шрифт, сафьян переплетов.
Николай Иванович просил не то в шутку, не то всерьез: «Когда я умру, похороните меня здесь под полом. А что? Библиотека не хуже Успенского собора или Чудова монастыря, а я не хуже московских митрополитов…»
Они обедали в трактире Балабина на Садовой. Николай Иванович торопливо рассказывал про Успенский собор и Чудов монастырь молодым официантам. Он их называл «младенцами».
Ге, глядя на них, думал, что вот такие соломенноволосые и синеглазые «младенцы» уже многие века назад пахали землю и спускали корабли на Ильмень-озере, возводили храмы и кремлевские стены, воевали со шведами, строили согласно государевой воле город на Неве.
«Младенец» нес на плече блюдо – наверно, медвежатину, ставцы со взваром, может быть – кубки с хмельным зельем петровских ассамблей.
– Пожалуйте!
«Младенец» расставлял тарелки:
– Консоме. Фрикассе.
Ге пробуждался…
Его будоражили вещи – сукно старинных кафтанов, меха, темные пищали и тяжелые ботфорты, столетнего возраста кареты с неистребимым запахом дерева, дегтя и кожи.
Его будоражили улицы – строгие ряды зданий, река, прозрачный воздух, холодное небо, пронзенное сверкающим шпилем. Его будоражил Петербург.
Ге признавался в старости, что Киев вызывал в нем, еще не открывшем в себе художника, образы Древней Руси, Рим воскрешал в памяти героев античной истории, Петербург заставил почувствовать живой образ Петра.
Ге устремился в отечественную историю…
Не он первый. В 1869 году завершено печатание «Войны и мира»; Мусоргский окончил первую редакцию «Бориса Годунова». В 1869 году умер молодой, едва перешагнувший за тридцать, Вячеслав Шварц, один из открывателей новой исторической живописи. Тремя годами раньше умер старый товарищ Ге – не очень удачливый Константин Флавицкий. Легенда, взятая для сюжета «Княжны Таракановой», вопреки – назло! – документу (княжна умерла от чахотки за два года до наводнения), пометка, внесенная в каталог по личному приказу царя и доводящая до сведения, что сюжет заимствован из романа, «не имеющего никакой исторической истины», – все это подчеркивало для зрителей-шестидесятников скрытый смысл картины Флавицкого. Но значение ее не исчерпывается скрытым смыслом. Ге говорил, что «Княжна Тараканова» – «первая русская историческая картина, которая имеет особенный характер духовной жизни, драмы, борьбы душевной».
Расчленение творчества Ге на отдельные, как бы законченные периоды соблазняет простотой и внешней стройностью. Но оно обманчиво. Отдельные периоды в творчестве Ге связаны куда более крепкими нитями, чем кажется на первый взгляд.
Переезд художника в Петербург в конце 1869 года как раз привлекает возможностью провести грань в биографии:
1. Флоренция – Герцен – «Тайная вечеря»;
2. Петербург – Товарищество передвижных выставок – исторические полотна Ге семидесятых годов.
Новое место – новая среда – новые идеи – новые работы.
Но Ге перебрался в Петербург не так круто, как утверждается в его биографиях. Он сперва пожил гостем (в гостинице «Москва», в 33-м номере), огляделся.
Перов в письме Третьякову от 3 февраля 1870 года сообщает, что Ге отбыл обратно в Италию. Перов ошибся: Ге еще в Петербурге. 12 февраля он сам пишет Третьякову о скором отъезде, о своих планах: «…будущей весной я переезжаю жить в Россию».
Он, конечно, увлечен, он устремился в Россию, но, как всегда у Ге, «устремился» не отрицает долгих и сложных раздумий.
То, что разрыв с Италией не был моментальным, тоже важно: поездки туда и обратно, дорожное отчуждение способствует раздумьям. Рассказы о Флоренции в Петербурге и о Петербурге во Флоренции помогали найти оценки, осмыслить происходящее.
Порвать с былым невозможно. Оно остается в думах. Ге не мог, «переезжая в новый период», оставитъ былое во Флоренции, как ненужные игрушки подросших сыновей.
21 января 1870 года в Париже умер Герцен. Перед смертью он все звал куда-то склонившихся над кроватью близких, он не хотел останавливаться, хотел идти дальше.
2 ноября 1870 года был утвержден Устав Товарищества передвижных художественных выставок.
Связь между этими событиями в жизни Ге – не обязательно смена периодов. Скорее – преемственность.
Товарищество
«Около того же времени возвратился из Италии Н.Н. Ге и заговорил о Товариществе, как о деле, ему тоже известном». Так писал Крамской в «Заметке» об истории передвижничества.
Ге во всех случаях приехал бы в Россию, годом раньше, годом позже, – приехал бы: он уже исчерпал заграницу. К тому же вести из России приходили заманчивые, увлекающие, а явившись в Петербург, в Москву, чтобы оглядеться, «на разведку», Ге застал русское искусство, готовое к новому шагу, подъему, взлету, – тут он не мог остаться в стороне, жаждал быть вместе со всеми (может быть, впереди других), тем более что почувствовал, что нужен, – сам нужен, его увлеченность, его слово.
«Артель» в Петербурге, московские художники – Перов, Прянишников, Маковский Владимир, – уже довольно набралось людей, объединенных общим взглядом на характер и задачи искусства («зараженные тенденцией», – сказал о них недоброжелатель), но не объединенных организационно. Нужен был принцип организации, для всех приемлемый, страстное слово о нем.
«Мясоедов и, вслед за ним, Ге, приехавший в то время назад в Россию… выговорил недостававшее слово, и все тотчас же встало и пошло, колеса завертелись, машина двинулась могучим взмахом вперед», – вспоминал Стасов.
Высказана была идея о необходимости передвигать художественные выставки по стране и таким образом сделать искусство народным достоянием, а народную жизнь предметом искусства, или, как образно выражался Мясоедов, – внести искусство в провинцию, сделать его русским, расширить его аудиторию, раскрыть в нее окна и двери, впустив свежего и свободного воздуха. Перед Крамским встает тот же образ – «расстаться с душной курной избой и построить новый дом, светлый и просторный».
Ге расширяет основание будущей организации, мечтает о полном освобождении художника от зависимости денежной – после провала «Вестников воскресения» и «Христа в Гефсиманском саду» это для него лично важный вопрос. «Во мне запала мысль освободить художника от влияния покупателя на его творчество оплатой за выставку в пользу художников». Но речь идет не о копейке в кармане – речь идет о свободе художника выражать свой идеал, даже если картина томится позже, никому не нужная, в мастерской. Художник должен думать не о заказе – об идеале: Ге вспоминал, как «Иванов с ужасом отзывался о расписывании соборов индифферентными к предмету художниками».
Ге за всю жизнь написал по заказу несколько портретов, не больше, и то, когда что-либо увлекало его – личные отношения с заказчиком, желание попробовать свои силы, живописная задача. Даже безденежный, но заказ – затруднял его.
Хороший знакомый принес ему крохотный подрамок с натянутым холстом:
– Напишите, Николай Николаевич, что-нибудь для меня. Все равно что. И ждать я готов сколько угодно.
– С удовольствием! – горячо согласился Николай Николаевич.
Двенадцать лет прошло. Умер хороший знакомый, и Николай Николаевич умер, подрамок так и остался – нетронутый.
Он хотел такую свободу положить в основание Товарищества. Чтобы творить не «индифферентно» – горя.
В девяностые годы Ге вспоминал историю Товарищества, говорил об идеале, который ждал выражения в искусстве; о политике он не говорил. Он уже был далек от той политики, без которой двадцать лет назад дело, конечно, не могло обойтись. Не могло в 1869 и 1870 годах создание общества, пусть общества художественного, обойтись без политики. О политических целях не писали в Уставе, но Товарищество не могло быть нейтральным: оно рождалось в политической борьбе. На тех, кто объединялся в Товарищество, доносили публично, в печати, писали о «нравственной тине», о «подонках будничной жизни», о «ложных тенденциях», распространяемых «прогрессистами-фельетонистами». Профессор Тон после «бунта» в Академии сказал Крамскому:
– Случись это прежде, вас бы всех в солдаты!
Случись прежде идея Товарищества, их бы всех в каторгу.
Но времена были не те, что прежде. Россия вступала в семидесятые годы.