Владимир Попов – Разорванный круг (страница 59)

Так жесткий порядок был наведен, и охотников потерять работу, на которой ежедневно перевыполнялся план и которая сулила премии, больше не находилось.

Над Ракитиной, бывало, подтрунивали:

— Вы что, агентом сибирского завода работаете? Почему вы так пристрастно следите за этими машинами? На линии Симферополь — Судак вас не видят, а на кольцевой проявляете особую бдительность.

— Эти шины у нас пасынки, — обычно отвечала Ракитина. — К тому же испытываются они в последний раз, и судьба их связана с судьбой людей.

Но каким бы напряженным ни был день, он все же заканчивался, наступал вечер. Куда его деть? Сидеть в номере, читать газеты — не слишком ли стариковское занятие? А бродить по улицам, всегда заполненным в эту пору оживленной толпой, в одиночестве и неприлично, и неприятно. Даже в кино пойти одной как-то неловко — обязательно привяжется какой-нибудь искатель приключений. Правда, молодые инженеры не оставляли ее без внимания, но навязывать им свое общество она считала неудобным, да и общение с ними не доставляло ей особого удовольствия. Несколько вечеров скрасил ей Дубровин. Он отдыхал в Ялте и иногда наезжал на базу, не удовлетворяясь телефонными расспросами. Часами рассказывал он Леле о тонкостях радиационной химии, словно готовил из нее своего преемника.

В пустые вечера Лелю неотступно преследовали мысли об Алексее. Вот бы его сюда! Побродить бы с ним, поездить, насладиться его присутствием.

В один из воскресных дней она решила поехать в Ялту. Но не доехала. Взглянув с высоты дороги на притаившийся у берега Гурзуф, на настороженные клыки Айдалар, вышла на остановке и устремилась вниз, сначала по широкому шоссе, потом по узеньким горбатым улочкам с домами, вторые этажи которых нависали над первыми, как в старых городах Болгарии.

На веранде столовой, щедро открытой ветрам и солнцу, долго сидела за столиком, любуясь морем, пока ее внимание не привлекло потешное зрелище. На соседний стол, воспользовавшись уходом посетителей, слетелись воробьи. Они не выглядели трусливыми воришками, они разбойничали, причем в открытую, на виду у всех, скандалили и дрались из-за съедобного кусочка, хватали хлеб, кашу, макароны. Посетителей они нисколько не боялись, а вот приближающиеся официантки в белых халатах и наколках вызывали у них панический страх, и они мигом растворялись в воздухе, чтобы при первой возможности снова обрушиться всей ватагой на пустующий стол.

Леля невольно улыбалась, наблюдая за ними, и, как бывало всегда при эмоциональной вспышке, веселой или грустной, подумала об Алексее. И его умилила бы эта суетливая братия.

Накрошила хлеб, рассыпала его на столе и не успела отойти, как юркие пичуги дружной стайкой слетелись на пиршество и тотчас разлетелись врассыпную от клокочущего голоса официантки:

— Гражданка, вам, видно, государственного хлеба не жалко!

Леля пошла к морю, отыскала местечко помалолюднее, села на камень у кромки воды и зачарованно стала глядеть, как играют волны, как меряются силой, как куражатся над берегом. Захлестнут на миг, разворошат гальку, охладят, откатятся, шипя, и снова в наступление.

Сбросив платье и оставшись в купальнике, вошла в воду, не без труда преодолела галечный настил на дне и поплыла саженками, далеко выбрасывая руки, как научили в детстве новочеркасские мальчишки. Наплававшись до усталости и почти до озноба, выбралась на берег и долго лежала ничком, подставив спину палящим солнечным лучам.

В следующее воскресенье она решила все же съездить в Ялту. Наспех перекусив в номере, натянула на себя неподатливый тугой купальник, чтобы не испытывать потом неудобства с переодеванием, — пляж полудикий, раздевалок нет, — а у шкафа с одеждой замешкалась. Какое надеть платье? Белое пикейное — маркое, красное в горох — чересчур броское, слишком пламенеет на солнце, сиреневое — очень прозрачное. Выбрала ситцевое, в цветочках, отделанное кружевом. Задернув «молнию», посмотрела в зеркало и довольно улыбнулась. Все-таки неплохо она выглядит. По-девичьи стройная, точеные ноги, да и лицо… Не случайно Писаренко и его товарищи держатся с ней, как с ровесницей.

Выйдя из гостиницы, направилась к троллейбусной остановке и вдруг увидела Алексея. В светло-сером летнем костюме, с соломенной шляпой в одной руке и с небольшим чемоданом в другой он торопливо пересекал улицу. Попробовала окликнуть — перехватило горло, хотела поспешить навстречу — ноги как сковало. Постояла недвижимая, втягивая в себя воздух, и — о, счастье! — бессилие отступило, испарилось. Нечто подобное бывало с нею и раньше, но только во сне. Потому, должно быть, и сейчас показалось, что все это грезится: и залитая солнцем улица, и снующие туда-сюда люди, и троллейбус, который, вынырнув из-за угла, на миг вырвал Алексея из бытия. Он уже подходил к гостинице, когда у нее наконец прорезался голос.

— Алеша! Ал…

Забыв обо всех условностях и приличиях, о сотрудниках института, которые могли выйти из гостиницы или увидеть ее из вестибюля, Леля подбежала к Алексею Алексеевичу и, как девчонка, повисла на шее.

Он бросил чемодан и шляпу прямо на тротуар, обнял ее, прижал к себе.

— Леша, Леша!.. — в истерическом захлебе повторяла Леля.

— Ну что ты? Милая, не надо… Леля, Леночка… — пытался успокоить Алексей Алексеевич.

— Я уже не знала, что думать… Такое письмо послала… Сплошной крик. Умоляла приехать хоть на час… А ты?.. Алеша, неужели ты…

Алексей Алексеевич в задумчивости поднял чемодан, водрузил, не отряхнув, на голову шляпу.

— Я не получил этого письма, Ленок…

У Лели крыльями разлетелись брови.

— Не получил? Как же так?..

Первый раз письмо пропало, и это озадачило обоих.

Алексей Алексеевич подавленно вздохнул.

— Не зря какая-то таинственная сила несла меня к тебе. От радости, что увижусь, несся, не чуя ног под собой.

— На сколько приехал? — нетерпеливо спросила Леля.

— На три дня. Суббота и воскресенье наши, понедельник — рабочий. Но и из него что-нибудь выкроим.

— А дома что объяснил?

— А… — отмахнулся Алексей Алексеевич.

— Значит, о свершившемся факте ты знаешь только из телеграммы.

— Ну естественно. А что, собственно?..

Леля скороговоркой рассказала, как ушла к Дубровину и чем занимается сейчас.

Алексей Алексеевич оставил чемодан в гардеробной и, пока они шли по городу, отыскивая такси, делился своими впечатлениями о первых самостоятельных шагах Валерия.

— Докладываю тебе, что я изменил о нем мнение, — заключил он. — Валерка казался мне незадачливым и инфантильным, что ли. Ничего подобного. Он на редкость сообразительный и разносторонний мальчишка. И с теплинкой. В общем, нравится он мне. Не по долгу будущего отцовства, поверь.

Остановили такси, сели в машину, жарко расцеловались, как будто только и ждали такой возможности, нисколько не удивив видавшего виды шофера. Удивили другим: сразу заговорили о шинах.

Каких только разговоров не приходилось выслушивать шоферу, но такого он не слышал. Сколько покрышек стер на своем веку, но и десятой доли не знал о них из того, что узнал за сравнительно короткое время. А когда женщина заговорила о радиационной вулканизации шин, даже скорость сбавил, чтобы ничего не упустить. Если бы не профессиональная привычка не вторгаться в разговор пассажиров, расспросил бы об этом поподробнее. Одно удовольствие преподнести сногсшибательную новость товарищам.

Когда миновали перевал и на горизонте показалось море, Леля и Алексей Алексеевич притихли, залюбовавшись открывшейся им панорамой.

Отсюда, с высоты, море казалось неправдоподобно огромным и донельзя синим, а скользившие по нему суда крохотными и затерянными. Захотелось остановить машину и выйти, чтобы запечатлеть в памяти эту красоту, вобрать в себя бодрящее ощущение необъятности простора.

— Обидно как-то. Столько лет прожила, а на море впервые, — полушепотом проговорила Леля.

— Обидно, что столько лет прожили друг без друга… — так же тихо отозвался Алексей Алексеевич. — Но утешимся тем, что хоть остальное будет наше.

Долго, почти до самой Алушты, молчали. Неожиданно Алексей Алексеевич спросил:

— Ленок, а больше пятисот километров в день нельзя гонять? Надо торопиться, роднуля. У меня уже появился суеверный страх. Боюсь, что на наши головы до конца испытаний обрушится еще какое-нибудь испытание…

Леля повернулась к Алексею Алексеевичу, ласково потерлась щекой о его щеку.

— Лично я, Леша, больше никаких испытаний не боюсь. У меня уже появилась закалка.

— Закалка, детка, увеличивает твердость, но с нею появляется хрупкость, — с грустью в голосе отозвался Алексей Алексеевич.

— У меня не появится, можешь быть спокоен. — Леля проследила глазами за машиной, которая, сделав опасный вираж, обогнала их, и вдруг переключилась: — А знаешь, я бесконечно благодарна Дубровину. Не за то, что принял меня на работу, — это, по существу, ничего ему не стоило. А вот отдать машины, столь необходимые самому, тратить средства, отпущенные на его работы, — на такое способен только человек фантастически щедрого сердца и, я бы сказала, государственного ума.

— Да-а, интересно устроены люди, — раздумчиво произнес Алексей Алексеевич. — Одни не делают того, что обязаны делать по долгу службы, — и ничего, беззастенчиво смотрят всем в глаза, другие делают сверх своих возможностей и не требуют благодарности; одни заблуждаются и, даже прозрев, упорствуют в своих заблуждениях, а другие платят за заблуждения жизнью.