Владимир Попов – Разорванный круг (страница 60)
Леля вспомнила Чалышеву и, таясь от Алексея Алексеевича, украдкой потерла увлажнившиеся глаза.
— Я ведь заходила к Ксении Федотовне. Дважды. Она держалась, как мне показалось, весьма оптимистически. Запомнились ее слова, сказанные, как заклинание: «А вы знаете, я чувствую себя способной на действие, на отдачу. Я найду в себе силы все начать заново. Как это ни стыдно, как это ни трудно… Столько лет бродить в потемках…» И вот такой трагический финал… Порыв был тщетным, и она поняла это. К тому же еще одиночество. Неразделенное горе — горе вдвойне. А вокруг все… Не умеем мы сострадать. Мы слишком заняты собой, слишком поглощены собственными невзгодами, которые подчас, если приглядеться попристальнее, вовсе и не невзгоды.
— Не бичуй себя, — вкрадчиво проговорил Алексей Алексеевич. Чтобы отвлечь Лелю от грустных воспоминаний, обратился к шоферу:
— Товарищ водитель, что дороже обходится хозяйству: автомашина или покрышки?
— Вы меня за кого считаете? — вопросом на вопрос ответил шофер. — За дурака или за дефективного?
Алексей Алексеевич рассмеялся.
— Это будет видно по ответу.
Шофер взглянул в зеркальце перед собой, решив по выражению лица пассажира установить, какую ловушку тот расставил, но, кроме добродушной ухмылки, ничего не увидел. Улыбалась и женщина, уютно примостив голову на плече спутника.
— Ну так как? — поторопил с ответом пассажир.
Только теперь шофер сообразил, как нелепо мог попасться. Конечно же, шины обходятся дороже, чем автомашина, особенно на грузовых. Сколько комплектов шин перемелет за свою жизнь машина? Кичась своей догадливостью, небрежно бросил:
— Ясное дело, шины обходятся дороже.
Алексей Алексееевич разочарованно вздохнул: редкий случай, розыгрыш не удался. Обычно шоферы ошибаются с ответом.
Дорога от Алушты до Ялты была Брянцеву незнакома. Он ездил старой дорогой, извилистой и узкой. От крутых поворотов, от резких спусков и подъемов, от возможности столкнуться со встречной машиной или даже сорваться с кручи его, бывало, охватывал холодок.
Новое шоссе, широкое, с плавными поворотами, не понравилось Алексею Алексеевичу. Оно было спокойное, обычное, в некоторых местах уходило от берега и прятало море.
Вот, наконец, из-за поворота показалось неповторимое по своей живописности полукружье Ялты. Не дав рассмотреть себя, исчезло за поворотом и вынырнуло, теперь уже надолго.
Шофер остановился на площади у автобусной станции.
Спустились к морскому вокзалу, пошли мимо гостиницы с заросшими цветами и зеленью балконами.
— Только десять, — брызжущим радостью голосом отметила Леля. — Целый день у нас впереди. Целый божий день!
Необыкновенно красивой показалась Алексею Алексеевичу Ялта. Он был здесь лет десять назад. Был один, скучал, и это окрашивало все впечатления в серые тона. Скучным, к несчастью, оказался и сосед по комнате, нывший и брюзжавший по любому поводу, и соседки по столу — они портили настроение бесконечными разговорами о болезнях, процедурах, режиме и методах лечения.
И вот Ялта словно повернулась к нему другой стороной, как повернулся в свое время Новочеркасск. Значит, восприятие зависит не только от того, что ты видишь, но и от того, с кем видишь. Рядом была Леля, Еленка, и, хотя она ничем не выражала своего восторга, он чувствовал, что ее все здесь восхищает, и смотрел на город ее глазами. Помогали и ее руки. Нет-нет и дрогнут пальцы, легко дрогнут, едва ощутимо, но он улавливал малейшее их движение. Налетела волна на гранит набережной, взмыла вверх, рассыпалась на мельчайшие брызги, каждая из которых засверкала радужными цветами в лучах солнца, — и пальцы тотчас же откликнулись, раскинулся перед ними розарий, поражающий глаз множеством красок и оттенков, — откликнулись снова. Сам, пожалуй, прошел бы мимо всего этого великолепия, не прочувствовав его, а вот с Лелей смотрит и не насмотрится…
Постепенно им овладело то состояние, какое неизменно возникало при встрече с Лелей: ничего не нужно и никто не нужен, кроме нее. Вот так бы идти и идти по набережной, рука в руке, ощущая вздрагивания ее пальцев, тепло кожи, смотреть на море и упиваться блаженным покоем.
— А все-таки нет счастья без досуга, — подвела итог каким-то своим думам Леля.
— Для меня нет счастья без поисков, без борьбы и… без моей любимой.
— Вот так… Поставил на последнее место.
— Не на последнее — на завершающее. А по-твоему, Ленок, что такое счастье?
— Оно у каждого свое. Для большинства — это, конечно же, любимое дело. А для меня еще ты. Но не на день, не на ночь, а навсегда. Я с ужасом думаю о той минуте, когда мираж кончится. Но не будем, Лека, портить день… Посмотри, посмотри, какая волна!
Волна была на самом деле необыкновенная. Ударившись о гранит, она взмыла вверх, но не рассыпалась, не рухнула, а помчалась во весь свой исполинский рост вдоль набережной, разбрасывая каскады брызг, постепенно оседая.
В саду при «Ореанде» выпили массандровского муската, поели чебуреков и опять, испытывая чуть ли не детское блаженство, пошли бродить по Ялте. Прошлое не только овладело ими, но и окрасилось новым смыслом. Леля иногда заходила в магазины, что-то высматривала, и тогда Алексей Алексеевич терпеливо ждал ее на улице.
Из книжного магазина она вышла сияющая — купила прекрасно иллюстрированный последний экземпляр чеховской «Дамы с собачкой».
— Моя мама перестаралась, развивая у меня вкус к литературе, — заговорила Леля, прижимая книгу к себе. — С самых ранних лет пичкала меня классиками. Всего Гоголя, всего Пушкина, всего Тургенева. Позже я к ним не возвращалась — была уверена, что, если знаешь сюжет, перечитывать скучно и незачем. Так у меня создалось мнимое знание классиков. Это все равно что в тумане мнимая видимость. Дорога будто и видна, а нет-нет и вырастет перед тобой что-то неожиданное. А возьму сейчас уже читанное — и открываю для себя произведение заново. Вообще я читатель посредственный, но не люблю посредственных книг. Вот Флобер…
— Флобера предпочитают эстеты.
— Это не так уж плохо. У эстетов неограниченные возможности наслаждения. Кстати, тебе известно, что незадолго до смерти академик Павлов начал разрабатывать учение об эстетотерапии?
— Не слышал.
— Он утверждал, что многие нервные расстройства могут быть излечены, если человек… если человек… ну как бы тебе сказать… будет получать эстетическое удовольствие в повышенных дозах. Вот и для меня пребывание в таком райском уголке — эстетотерапия. Здесь все прекрасно: и море, и набережная, и парк, и горы. Это умиротворяет.
— В таком случае ты для меня истинный эстетотерапевт, — Алексей Алексеевич привлек Лелю к себе. — А вот море сегодня меня не успокаивает, а будоражит.
Море вело себя и впрямь странно. На берегу было тихо, даже самые верхние ветви огромных деревьев застыли неподвижно, застыли и облака, залегшие отдохнуть на вершинах горного хребта, прикрывающего город, а волны беспокойно ухали о гранит, будто пытаясь разбудить задремавший под знойными лучами берег.
Уселись в тени. Кромки берега отсюда видно не было, море далеко отодвинулось и издали казалось спокойным.
— Здравствуй, Ленок! — Алексей Алексеевич заглянул Леле в глаза, поцеловал в щеку.
— Здравствуй, — живо отозвалась Леля. Отведя взгляд, тихо спросила: — Ты хотел бы здесь жить?
— Хм. А чем бы я занимался?
— Мало ли чем? Разрабатывал бы проблему получения золота из морской воды. Или ведал бы складом шин в автохозяйстве.
— Первое для меня чересчур сложно, — Алексей Алексеевич рассмеялся, — второе — слишком просто.
Засмеялась и Леля.
— Знаешь, Алеша, почему мне еще так хорошо с тобой? — На солнце глаза Лели серебрились и казались очень глубокими. — С тобой я не чувствую своего возраста. Появляешься ты — и я автоматически включаюсь в те далекие семнадцать.
— А я возраста вообще не чувствую. Когда мне было семнадцать, я на сорокалетних смотрел, как на стариков. А сейчас самому сорок, а кажется, что ничего не изменилось и, главное, — Алексей Алексеевич понизил голос до шепота, потому что на скамью рядом кто-то сел, — не чувствую, что поумнел.
— Так что тебе все-таки кажется: что тогда был такой умный, как сейчас, или теперь стал таким несмышленым, как тогда? — самым невинным тоном спросила Леля.
Не любил Алексей Алексеевич оставаться в долгу, когда его поддевали, но против уколов Лели был беззащитен. Только покосился на нее.
— Обидеться изволил? — осведомилась Леля. — Ой, Лешка, Лешка, что с тобой делать! Избаловала я тебя донельзя.
Алексей Алексеевич погладил ее по руке, не то прощая, не то соглашаясь.
— Какой красавец! — восхищенно воскликнула Леля, увидев гигантский пароход. — Пошли в порт!
Они подошли к причалу, когда белый трехпалубный лайнер «Россия» уже швартовался. Из всех его репродукторов лилась музыка, все борта облепили люди. Едва спустили трапы, как на асфальт набережной хлынула веселая толпа туристов, большей частью молодежь.
Открытые платья, спортивные костюмы, узкие брюки на девушках. Люди не задерживались на набережной, торопились в город, чтобы поскорее удовлетворить неуемное, любопытство путешественников. Только одна группа, по всей вероятности студенческая, стояла у трапа и, скандируя, хором вызывала какую-то Аделаиду, не спешившую сойти на берег.
Брянцев усадил Лелю на чугунный кнехт, взял у нее книжку.