Владимир Попов – Разорванный круг (страница 38)

Так это или не так, но духовное сродство — это большое счастье, и отказываться таким людям друг от друга в силу каких-то условностей преступно».

Погасив в пепельнице очередную папиросу, Алексей Алексеевич задумался. Счастье… Он не считал себя несчастливым, но, только встретившись с Лелей, понял, что счастлив никогда не был. Удивительно, как в те дни ушла из памяти Таисия. Словно растаяла, словно никогда ее не было, и сейчас уходит, когда он рядом с Лелей, и угрызений совести он не испытывает. Он ничего не ворует у Таисии, ничего не отнимает. С начала их совместной жизни отношения их нисколько не изменились. Даже в юные годы, когда он учился в институте, а она металась между Ярославлем и Темрюком, никто из них не испытывал тоски друг о друге. И теперь они без сожаления расстаются на любой срок и встречаются, не ощущая радости. Если по-честному, то они, пожалуй, даже не друзья. Дружба подразумевает полное взаимопроникновение в интересы друг друга, полную самоотдачу. А они… Живут под одной крышей, но… Две жидкости, рядом находящиеся, но в несообщающихся сосудах.

«20 сентября.

Получила первое письмо. Не могу удержаться, чтобы не переписать.

„Родная моя Аленушка! (Ах, непослушный, я же говорила, что это имя вызывает у меня грустные ассоциации). Я, кажется, не заслуживаю твоей любви. Ну на самом деле: уехал — ничего, даже слова утешительного не сказал — думай что хочешь. (Так и было, только видела я все в самом розовом свете и рисовала самые радужные картины.) Но ты знаешь, это не от черствости, это от честности. Боялся, что, подогретый вспышкой эмоций, наобещаю лишнего. А вот сейчас, поостыв, скажу: я не мыслю в дальнейшем существования без тебя. (И я тоже.) Вот почему я решил вырваться отсюда. Куда? Пока не знаю. Знаю лишь, что туда, где мы сможем жить вместе. Когда я представляю себе нашу комнату, где будут висеть твои платья, стоять твои туфли, комнату, насыщенную запахом твоих волос (Ну, это уж твое воображение. Волосы мои не так пахнут, чтобы наполнить всю комнату. Простить? Прощу.) и твоих духов (Ой, ой, Лешка, ведь при тебе я ни разу не душилась. Ладно, прощу и это), у меня дыхание перехватывает.

Не сердись, что не писал тебе так долго. (Хорошо, что неделя показалась тебе долгой.) За время отпуска на производстве все пошло сикось-накось. Пришлось поднажать, чтобы войти в ритм. Все прочее волей-неволей отодвинул на второй план. (Может, и моя участь — оставаться на втором плане?) Влияло и очень серьезное отношение к нашей „проблеме“. Большое лучше видится на расстоянии. Нужно было время, чтобы ощутить всю остроту тоски по тебе, почувствовать, что без тебя нет меня. (Это я и хотела услышать от тебя, и не в горячую минуту, а после трезвого раздумья.) Осталось три месяца сумасшедшей, напряженнейшей работы. Наберись терпения, жди…“

7 января.

Три дня тому назад приехал Алексей. Был у меня. Валерик смотрел на него волчонком — не привык видеть мужчин в нашем доме. И хотя мы с Алешей держались в рамках чисто дружеских отношений, неотступно наблюдал за нами и явно ревновал меня. Если бы Алексей задумал подлаживаться к нему, заигрывать, разговаривать покровительственно или панибратски, что так неуклюже делают взрослые с мужчинами детского возраста, лед неизвестно когда бы растаял. Но Алексей нашел к нему подход тем, что не искал подхода. Заговорил, когда в том появилась необходимость, не задавал приевшихся детям стереотипных вопросов — какие отметки, как ведет себя в школе, слушается ли маму — и, совершенно откинув в сторону педагогические соображения, рассказывал, что вытворял в его годы. И когда я видела, как мой Валерик что-то доверительно шепчет Алексею на ухо, я поняла, что у них установился полный контакт.

На другой день мой сын принес двойку по поведению. Оказывается, он передал на уроке девочке завернутую в бумагу трещотку — резинку, которая трещит и ворочается в руках, как живое существо. Вспомнила: так это же пугалка наших школьных лет! Но, как я ни допытывалась, Валерик держался стойко и не выдал своего Песталоцци.

Алексей сообщил неприятную для нас новость: наши дела откладываются, его назначают главным инженером завода. Он отбивается, и я верю, что отбивается всеми силами. Он не тщеславен, и в этом очень схож с Сергеем. Летчик-испытатель, Сергей сказал мне, когда мы познакомились, что он механик. Много позже он объяснил, почему соврал: „Есть профессии, которые действуют на девушек завораживающе, — летчик, подводник, актер, журналист. А мне хотелось, чтобы прежде всего ты увидела во мне личность, импонирующую тебе“.

Алексей чувствует себя виноватым — впереди снова неопределенность. Но я его успокоила, сказав, что все оцениваю трезво, ни на чем не настаиваю, хочу только, чтобы он любил меня…

11 марта.

Наконец закончили работу, которую вели семнадцать месяцев. Почти полтора года изучала наша группа усталостные характеристики резин. Мы были уверены, что копаемся мучительно медленно, но нас похвалили за форсированную и очень результативную работу. Наши исследования будут положены в основу технологии изготовления резин, и их сразу использует промышленность.

У меня на душе, как у бабки в престольный праздник. Люблю делать работу, необходимость которой очевидна. Из меня, конечно, не получился бы чистопробный ученый, который способен заниматься отвлеченной теорией, не зная, пригодится ли она когда-нибудь.

А все же хорошо, что нас с Алешей роднит еще и общее дело — он делится со мной своими мыслями и планами не только как с другом, но и как со специалистом.

23 сентября.

Стоит жить на свете, ох как стоит! Алексей подарил мне месяц. Целый месяц! И выбрал, хитрец, место! Станица Федосеевская, наверняка ни на кого из знакомых не напорешься. А для станичников — приехал с женой, с ребенком — и все тут. Я так привыкла к новой роли, так вошла в нее, что порой становилось страшно. А милейший Даниил Степанович не мог налюбоваться на нас и все удивлялся, как это Алексей „подобрал себе жену, которая для него одного слеплена“, и, главное, безошибочно подобрал, с первого захода. Эх, знал бы он!..

Какое это поэтическое место! Станичка — одна улица, зажатая между серебристым Хопром и меловой горой. Сады с одной стороны спускаются к самому берегу, с другой — взбираются на взгорье. Взбираешься за ними ты — и горизонт раздвигается необъятно. За рекой, куда только хватает глаз, тянется могучий лес с врезанными в него озерами. На этих озерах мы с Алешей рыбачили и охотились.

Нет, пожалуй, в мире большей красоты, чем лесное озеро на рассвете, когда отражает оно в себе прибрежные дубы, могучие облака и далекое небо, когда потревоженная невзначайным порывом ветра его поверхность ломает очертания деревьев и разметывает в стороны облака. Оно великолепно еще и оттого, что непрестанно меняет свой цвет — от темно-зеленого до нежно-голубого, словно кто-то незримый то и дело растворяет в воде всевозможные краски. И я, типичная представительница сердобольной интеллигенции, вдруг заразилась охотничьим азартом и полюбила тот миг, когда застоявшуюся утреннюю тишину разрывает звук выстрела и в воду валится сраженная птица.

Воображаю, как удивилась бы маман, увидев свою дочь в широкополой задыренной рыбачьей шляпе, с удочкой в руке. Червей насаживал Валерик, рыбу с крючка снимал Алеша, я только закидывала удочку. Да, рыбак заправский, что там говорить! А вот несомненное мое достижение — научилась стрелять влет. До сих пор отметины на плече — синяки, напоминающие о наших вылазках.

Маленький мой Валерик не только привязался к Алексею, но и стремится во всем походить на него. Стал причесывать пятерней волосы, теребит кончик носа, когда собирается изречь что-либо „глубокомысленное“, и так же, как Алексей, то и дело говорит мне: „Мама, здравствуй“.

Я уже не жалуюсь на свою судьбу. Такого месяца можно и год ждать. Даже засыпать было жалко. Во сне я не чувствовала, что Алеша рядом, что мы вместе, что он мой. Но зато какую радость испытывала я, просыпаясь утром! Меня охватывало ощущение счастья, неомраченного, неизбывного. Отголоски его все еще живут во мне.

С нетерпением буду ждать отпуска в будущем году. Но это же одиннадцать месяцев! 335 дней! Триста, да еще тридцать, да еще пять! Ох, как долго!..»

Алексей Алексеевич перелистал еще несколько страниц. Леля не раз возвращалась воспоминаниями в сказочный месяц, ее не оставляла надежда на скорую встречу, а затем и на отпуск, который предполагали провести вместе. Но как назло, в Москву ему выезжать не доводилось. Не пришлось и отпуск использовать. Леля писала ему часто, письма были беззаботные, бодрые, но он чувствовал себя виноватым перед ней и проклинал свою участь.

Дальше разрыв между записями становился все больше, и тон их изменился: появились нотки грусти и даже отчаяния.

«16 марта.

Прилетел Алексей. На один день. Позвонил на работу, что-то объяснял, что — я так и не поняла, торопился и говорил сбивчиво, завуалированно. Не выдержала, помчалась на аэродром — хотелось перекинуться хоть несколькими словами. Увидела в окружении людей, очевидно сослуживцев. Он тоже заметил меня, изменился в лице, но быстро овладел собой и великолепно разыграл спокойную приветливость. Так разыграл, что даже в глазах его я большего не прочитала. Стало страшно: может, он и не играл?..»