Владимир Попов – Разорванный круг (страница 37)
Выложив членистоногих страшилищ в ванну, поворошил их, облил водой из шланга. Раки оживились, зашуршали, стали расползаться, и Алексей Алексеевич засмотрелся на них. Подобрал экземплярчики Василий Афанасьевич. Вот будет довольна Леля!
Войдя в комнату, Алексей Алексеевич раздвинул шторы, сбросил плащ, положил его на спинку кресла и сел отдохнуть. Эта комната всегда вызывала у него чувство умиротворения и успокоенности, настолько все было в ней мило. Уютный старинный диван, образующий полукружье, столик на трех соединенных воедино львиных лапах, два кресла по его сторонам, пианино в углу. На нем — бисквитного фарфора бюсты Моцарта, Вагнера и Доницетти. Торшер с затейливым абажуром, сделанным руками Лели, дополнял убранство этой комнаты.
Алексей Алексеевич выщелкнул из пачки сигарету, закурил и, вспомнив, что Леля не любит запаха застоявшегося табачного дыма, решил открыть окно. Но что это? На подоконнике — толстая тетрадь необычного вида, по всей видимости, еще бабушкиных времен, с вензелем.
Взяв тетрадь, стал перелистывать страницы, исписанные знакомым почерком, кое-где заложенные высушенными цветами — одно из проявлений натуры, склонной к сентиментальности. Это был дневник. Чувство неловкости заставило положить его на место, но любопытство взяло верх, и Алексей Алексеевич отважился открыть тетрадь.
«Когда он первый раз появился в классе и стал спокойно разглядывать нас, словно определяя, кто чего стоит, я ощутила к нему неприязнь. Большой, на голову выше самого высокого из ребят, с крупными руками, он походил на переростка. Я решила было, что он из райкома комсомола или с завода, который шефствует над школой, и удивилась, когда он робко спросил, где можно сесть. Мальчишки показали на парту, которая пустовала, так как считалась неудобной — стояла у самой двери, — и он безропотно уселся за нее.
Новичок, как оказалось, перевелся к нам из другой школы, где у него произошли какие-то неприятности. Он ничего особенного не делал, остроумием не блистал, но столько в нем было мужественной уверенности, что мальчишки вскоре признали его своим лидером. И девчонки стали выделять его. А я не понимала, что они нашли в нем. Совсем не принц Калаф».
Алексей Алексеевич несмело перелистал еще несколько страниц, останавливаясь только на тех записях, где говорилось о нем. В первой своей части дневник заканчивался описанием выпускного вечера. Потом несколько пустых листков, и опять записи, связанные с с ним, но уже датированные годом их встречи в Новочеркасске.
«17 августа.
Алеша приходит ежедневно, мы с ним проводим целые дни напролет. Опять бой часов на соборе разлучает нас, как в юности, опять тревожится мама и ворчит насчет приличия и неприличия, насчет старых вскрывшихся ран и розы, которая расцветает вторично, — мама имеет склонность изъясняться „высоким штилем“.
А вчера она сказала мне: „Милая моя, любовь, которая бывает эпизодом в жизни мужчины, — целая история в жизни женщины“. И сразила жесткой фразой: „Мне твой друг напоминает охотника, который напал на след им же подраненной дичи и норовит во что бы то ни стало добить ее“.
Подранок! Неужели мама права? Не хочу я быть добитым подранком! Лучше быть раненной вторично, но не добитой! Не хочу!»
Алексей Алексеевич захлопнул тетрадь, подумав при этом: «Гадко. Вроде в замочную скважину подсматриваю». И тут же вспомнилось, что пушкинская Татьяна Ларина, девица весьма благовоспитанная, попав в обиталище Онегина, запросто, не испытывая угрызений совести, стала читать сделанные им пометки на полях книг. Оправдавшись таким образом, он, терзаемый жгучим интересом, снова открыл тетрадь.
«18 августа.
До сих пор не знаю, женат он или нет. Скорее всего, женат. А он не знает о том, что я свободна. Мы договорились пожить в мире воспоминаний и пока что из этого мира не выходим. Я еще не рассказала ему о Сергее, о его нелепой гибели, о том, что у меня от него сын. Нельзя подранку показывать, что он беззащитен…
Алексей собирается уезжать, и я с ужасом думаю о том дне, когда открою глаза и пойму, что его нет, когда перестану ощущать тепло его рук, слышать его голос, низкий, густой и какой-то завораживающий…
20 августа.
Может ли чувство сохраняться подспудно, независимо от тебя, незаметно для тебя? Столько лет мы не виделись с Алексеем, оба, кажется, забыли друг друга, а встретились — и чувство вспыхнуло с такой силой, словно все эти годы только и ждали встречи. Правда, всякий раз, приезжая в Новочеркасск, я бывала там, где бывали мы, вспоминала о нем, но с оттенком легкой грусти, не больше, как вспоминают счастливые детские годы. Я думала, что это просто от одиночества, на которое обрекла меня жизнь после гибели Сергея. Жизнь или я сама? Были ведь люди, которые хотели жениться на мне. И неплохие люди, интересные. Но не было в них главного — мужественности, активной мужественности, что когда-то так привлекло меня в Алексее. И Сергей был мужественный. Они-то и сформировали мои вкусы. Может быть, по закону контраста? Потому что сама я трусиха?»
Стенные часы пробили десять, и Алексей Алексеевич растерялся. В одиннадцать его ждали в Госплане. Не пойти нельзя, но и оставить дневник недочитанным он уже не мог. С каждой строкой он узнавал Лелю больше, глубже, чем знал до сих пор, с каждой страницей она поворачивалась к нему новой неведомой гранью.
Снял телефонную трубку, набрал номер, назвал себя. Нет, ему положительно везет в жизни. Референт сообщил, что совещание перенесено на завтра. Не сумев подавить радостного возгласа, Алексей Алексеевич повесил трубку и снова впился в текст.
«21 августа.
Я, кажется, начинаю понимать состояние человека, приговоренного к смертной казни. Он и радуется каждому дню, который дарит ему жизнь, и безмерно мучается от сознания, что вот-вот этой отсрочке придет конец. Ожидание неизбежного конца — горше этой муки представить себе невозможно. И очень может быть, что у приговоренного возникает желание ускорить его и избавиться от мучений. Вот и мне иногда хочется, чтобы Алексей поскорее уехал или самой убежать куда-нибудь без оглядки…
Трудно писать, соблюдая хронологическую последовательность, когда мысли так хороводит, что не знаешь, как дисциплинировать их, привести хотя бы в относительный порядок…
Я счастлива, но это горькое счастье, ибо омрачено сознанием кратковременности его. Как бы я ни старалась казаться веселой и беззаботной, мне это не удается. И Алеша стал другим. Неужели и с ним происходит нечто подобное? Неужели и он дорожит этими часами и всячески отодвигает разлуку? Он сказал, что приехал на неделю, но неделя уже прошла…
22 августа.
Чувство легче подавить в зародыше, чем назначить ему пределы. Иногда мне кажется, что мы оба теряем власть над собой, но он умеет обуздать себя и остудить меня. Зачем? Полагает, что, переступив границу, я буду мучиться угрызениями совести? А может, себя спасает от угрызений совести? Как бы там ни было, но мое уважение к нему растет, как растет и любовь. Он стал для меня смыслом жизни, отрадой, светом в окошке.
23 августа.
Сегодня он сказал мне „любимая“, а завтра он уезжает. Просил прийти проводить. Не пойду. Не в силах. Пусть думает что хочет. И — конец».
Дальше пустая страница, а вот запись, датированная днем его отъезда в сентябре.
«Алексей уехал. Даже день о нас плачет мелким, тоскливым дождем. Я держалась молодцом, и, как ни удивительно, мне это не стоило особых усилий. Что, израсходовала запас боли, которой пропиталась душа, на постоянные мысли о разлуке? Или появилась надежда, что когда-то, может быть, совсем скоро, мы будем вместе? Он ничего не обещал мне, но он что-то задумал. Это я увидела в его глазах. Хорошие у него глаза. Мягкие, ласковые, преданные. И что особенно любопытно — в них исчезло выражение вины.
А почему бы не предположить, что он решил проверить себя в разлуке? Кто-то сказал, что разлука действует на любовь по-разному: слабую — ослабляет, сильную — усиливает, подобно тому, как ветер задувает свечу и раздувает пожар. Кто? А, неважно. Но это точно. Может и он предположить, что случившееся навеяно „гипнозом места“, что стоит нам разъехаться — и гипноз перестанет действовать…»
А вот запись без даты. В этот день не произошло никаких событий. Просто захотелось Леле поразмышлять на бумаге.
«Я по-прежнему, как в школьные годы, испытываю неловкость, когда Алеша излагает какие-то свои мысли или высказывает суждения. Они до странного совпадают с моими, и мне бывает не по себе, оттого что постоянно соглашаюсь с ним. Нет, я не создала из себя его подобие, не растворилась в нем, не стала его моделью, все точки которой пришли в соприкосновение. Просто мы очень близки друг другу духовно. Однажды я умышленно, чтобы не счел меня своим эхом, рассказала ему старую, кажется, индийскую легенду о родстве душ. Душа создается одна, но ее делят на две части и вкладывают двум разным людям, мужчине и женщине. Если этим людям суждено встретиться, между ними обнаруживается то совпадение вкусов, взглядов и мыслей, какое бывает только у близнецов.
Алексей не согласился со мной и попытался объяснить наше удивительное взаимопонимание иначе: в распоряжении у природы недостаточно возможностей, чтобы создавать абсолютно непохожих людей, нет-нет и встречается пара, как бы сложенная из одного материала.