Владимир Попов – Разорванный круг (страница 34)

Пилипченко подумал, подумал и согласился. Да, всех подряд обстреливать негоже.

Способность Карыгина проникать в глубь явлений, видеть то, чего не видят другие, дать свое истолкование фактам, свою оценку тому или иному событию удивляла и восхищала Пилипченко.

Сидели они как-то на директорской оперативке в кабинете Брянцева. Вообще-то директор всегда слушал начальников цехов и отделов внимательно и прерывал лишь в тех случаях, когда кто-либо из них явно завирался или выходил из положенного регламента. На сей раз он тоже спокойно выслушал разглагольствования Гапочки, в выступлении которого, кстати не впервой, прозвучало: в цеховых неполадках виноваты многие, не виноват только он. Когда довольный собой Гапочка уселся на место, покручивая усы, придававшие ему сходство с Тарасом Бульбой, неожиданно, чуть откашлявшись в кулак, заговорил Брянцев.

— Дорогие мои руководители, признайтесь откровенно, не надоело ли вам каждый день сидеть по часу на оперативке, возводить друг на друга обвинения, предъявлять друг другу претензии и, по сути, заставлять меня и главного инженера разбираться в том, кто прав, кто виноват, кто, простите, врет без всякой меры, кто в меру, а кто говорит дельное? Вот нас полсотни человек. По часу в день — это пятьдесят человеко-часов, отнятых у самых квалифицированных людей на заводе, у «мозгового центра», так сказать. Вы же не цирковые лошади, которые пританцовывают по манежу, пока дрессировщик щелкает бичом. Обойдемся без ежедневной оперативки. Предлагаю учредить совет начальников цехов и отделов, который будет собираться накоротке два раза в неделю и все решать полюбовно. А директорскую оперативку будем проводить только по субботам.

Начальники цехов оторопели было от такого предложения. К оперативкам они привыкли и не могли представить себе, как без них обходиться. Но, прикинув все «за» и «против», согласились.

На следующий день оперативки уже не было.

Выслушав тогда Брянцева, Пилипченко никакой крамолы в предложенном нововведении не увидел и политической окраски ему не придал. А Карыгин сразу же, как только они вышли из кабинета, сделал развернутый анализ действий директора, да такой, что Пилипченке муторно стало.

— Ты, Вениамин Герасимович, партработник молодой и многого еще недопонимаешь, — внушал он поучительным тоном. — Наш директор впадает в серьезную ошибку, переоценивая значимость общественности. Партия, правда, призывает к развитию общественных форм деятельности, но беда в том, что Брянцев ни в чем не знает меры. По сути, он выпустил из рук вожжи, с помощью которых надо управлять. Идите, лошадки, куда хотите, сами ориентируйтесь. И еще один недостаток присущ Брянцеву: любит поставить себя над всеми. Казалось бы, почему не обратиться за советом в партком, если появились какие-то соображения? Разве вы не одно дело с ним делаете? Так нет. Сторонится, чурается. А почему? Одобрят члены бюро — пойдет как инициатива парткома. А на кой хрен ему это? Зачем, чтоб попало в копилку Вениамина Герасимовича? Он все в свою копилку складывает. Намотайте себе на ус: все идет к тому, что у нас получится неуправляемый завод.

Предостережение заставляло Пилипченко задуматься. Шуточное ли дело — неуправляемый завод! Удивительно, что это же словосочетание — «неуправляемый завод» слышал он из уст секретаря райкома. Стало быть, такое мнение уже создалось.

Или вот весьма примечательный факт. Пришел он как-то с председателем заводского комитета профсоюза и Карыгиным к Брянцеву с предложением присвоить звание цеха коммунистического труда первому заготовительному цеху, которым руководит Гапочка. Вот-вот должно было состояться партийное перевыборное собрание, а на заводе ни одного цеха коммунистического труда. И что же, поддержал их Брянцев? Не только не поддержал, но и решительно восстал против такого намерения, как восставал раньше, когда об этом заходил пристрелочный разговор.

— Сколько в заготовительном цехе бригад коммунистического труда? — с непримиримой напористостью в голосе говорил он. — Двенадцать? А всех — двадцать одна? Вот когда все бригады получат это звание — цеху присвоим автоматически. Так что повременим.

Напрасно твердили они Брянцеву, что на заводе синтетического каучука уже четыре цеха коммунистического труда, на нефтеперегонном — пять, напрасно убеждали, что создается впечатление, будто шинный завод отстает и тем самым подводит райком партии.

— Такое высокое звание не должно присваиваться сверху, — стоял на своем Брянцев. — Оно завоевывается снизу. А насчет того, что райком подводим… Не подводим, а поднимаем. Райкому фиктивные звания не нужны. А если другие райкомы относятся к столь ответственной акции благосклонно — пусть это остается на их совести. Прогулы в цехе есть?

Ответили — бывают.

— Выходы в пьяном виде?

— Тоже.

— Учеба?

— Лучше, чем в остальных, но сказать — на высоте — нельзя. Зато рабочих-исследователей более сорока.

— Не так уж много.

И вот в атаку пошел Карыгин. Со свойственной ему экспрессией он стал доказывать, что звание цеха коммунистического труда можно присваивать авансом, что акция эта не столько поощрительная, сколько воспитательная, поелику заставляет людей подтягиваться до уровня лучших.

— Я против авансов, — припечатал Брянцев, — по той простой причине, что люди в коллективе разные и коллективы тоже разные. Одни стремятся аванс отработать, а другие решат, что взяли бога за бороду и почиют на лаврах. — Закурив папиросу и сделав затяжку, заговорил благодушнее: — А знаете что? Раз уж вам так хочется иметь коллектив коммунистического труда, давайте присвоим это звание общественному институту рабочих-исследователей. Ну чем у них не коммунистический труд? Тут даже формула посложнее: «От каждого по возможности, каждому… ничего, кроме морального удовлетворения». — И пустился в философствование: — Вдумайтесь, друзья, как новая форма труда опрокидывает представления об общественной работе. Общественной принято считать такую работу, которая не создает материальных ценностей. А новая форма труда ценности создает колоссальные. Сколько наши исследователи сэкономили государству за три года? Три миллиона рублей. А с антистарителем под десять миллионов подбираемся. Не за горами цифры куда более значительные.

Карыгин посмотрел на Брянцева с плохо скрытой насмешкой.

— Есть одна украинская поговорка, Алексей Алексеевич, весьма поучительная. Не обидитесь?

— Давайте.

— Дурень думкою богатеет…

— А без думки и богатый обеднеет, — беззлобно парировал Брянцев.

Предложение решили вынести на заседание завкома профсоюза, и Пилипченко такой компромисс вполне удовлетворил. Это почувствовал Карыгин, и, когда вышли от Брянцева, он снова принялся за свое.

— Чувствую, Вениамин Герасимович, вы считаете, что взяли над ним верх. Ошибаетесь. Он вас, как мальчишку, облапошил! Цех остается без звания, зато институт… А что такое институт по сравнению с цехом? В цехе партийная организация, профсоюзная, а в институте? И получается: там, где командует треугольник, звания не заслужили, а там, где единоначальник он, — этот коллектив будет коммунистическим. Чуете, куда все поворачивается? Так что дружески советую: держите ухо востро.

Пилипченко не ответил. Шел, глядя себе под ноги.

От логического построения Карыгина, на первый взгляд железного, пахнуло каким-то душком. Субъективистским, демагогическим, что ли. И почему он непременно выискивает в поступках людей, которые ему не по душе, в случае Брянцева, только дурные мотивы?

И Пилипченко вдруг почувствовал, что ему, мечтавшему до сегодняшнего дня об уходе с партийной работы, о возвращении к привычному любимому труду, не хочется сдавать завоеванных позиций, а тем более уступать свое место Карыгину. Только как быть, если срок выборной работы кончился и вопрос в райкоме предрешен?

Сколько раз делал Пилипченко доклады по рецепту Карыгина, с его коррективами и не понимал, почему они воспринимались прохладно. По подсказкам Карыгина подготовил он и свой отчетный доклад, но за два дня до перевыборного собрания решительно переделал его на свой лад.

Нет, он не вытащил за ухо двух-трех человек, чего требовал наставник. Он упомянул многих, всем отдал должное — одних пожурил, кое-кого и пробрал, других похвалил. Особенно тепло отозвался он о рабочих, чья роль на производстве была значительной, но незаметной, — о таких людях обычно не говорят и не пишут. И директора завода не стал критиковать, хотя это настоятельно советовал сделать Карыгин, — пусть-де увидят коммунисты, какую силу набрал секретарь, если не побоялся указать на просчеты Брянцева.

Прения по докладу проходили бурно, особенно активно проявили себя рабочие-исследователи. Они вообще всегда говорят по существу, ставят конкретные задачи, у них сильно развит наступательный дух.

Только что отгремел громоподобный бас Каёлы. Старый вулканизаторщик недоволен: его предложение приняли, один автоклав переделали, а с остальными не торопятся, маринуют почему-то.

Пилипченко выразительно взглянул на директора, сидевшего рядом с ним в президиуме. Улыбается, стало быть, есть причины, виноватым он себя не чувствует. Когда Брянцев виноват, ему не до улыбок.

Завершает прения Дима Ивановский. Речь у него замедленная, и создается впечатление, будто испытывает неловкость, оттого что задерживает внимание стольких людей.