Владимир Попов – Разорванный круг (страница 29)

— Досье забрали? — поинтересовался Брянцев.

— А как же! С тех пор он в глаза мне не смотрит и безмерно рад, что ухожу. Да, еще! Павел рассказывал моему попутчику, что за несколько дней до того, как его посадили, поругался он с Карыгиным, и тот ему в лоб: «Я тебе путевку на „курорт“ устрою!» Как видите, сдержал слово, устроил. Только адресом ошибся.

Каждый раз, когда Брянцев встречался с тяжелым, нацеленным взглядом Карыгина, он вспоминал о зловещем его прошлом. И когда узнал, что Карыгин должен баллотироваться в состав партийного комитета завода, решил сделать все, чтобы загородить ему дорогу.

А тут появился на заводе еще один человек, имени которого Алексей Алексеевич не мог слышать спокойно, — Чалышева. С виду скромная, тихая, а повадки…

О ее приезде Брянцеву доложил насмерть перепуганный Целин. Он был убежден, что прибыла Чалышева отнюдь не с добрыми намерениями, ждал от нее самых неожиданных козней, и его реакцию на появление сей особы можно было понять.

Чалышева не сразу пожаловала к Брянцеву. Сначала походила по отделам, познакомилась с какими-то материалами, переговорила с людьми и только тогда решила нанести директору визит вежливости.

— Позвольте узнать, что заставило вас приехать на завод? — с придирчивой интонацией поинтересовался Брянцев.

Правду Чалышевой говорить не хотелось, лгать было бессмысленно — все равно дознается. Умолчав о том, что послал ее на завод Самойлов посмотреть все своими глазами, она сказала, что намерена ознакомиться с практикой применения антистарителя ИРИС-1 и методикой его испытаний. Прошлый раз, когда заводские работники приезжали в институт, она так была предубеждена против чересчур смелых новаций, что не сочла нужным выслушать их. Теперь же, тщательно проанализировав все, решила беспристрастно разобраться в причине такой противоречивости выводов ученых и практиков. А вдруг и впрямь ученые не правы.

Брянцев был приятно удивлен: непримиримая, твердокаменная, не принимающая компромиссов Чалышева вдруг повернулась другой, незнакомой ему стороной. И он, быстро откликавшийся на добрые порывы, неожиданно для себя, а больше для Чалышевой, заговорил доверительно:

— Ксения Федотовна, ну объясните, почему все ученые засели в институтах? Они очень нужны на заводах, на нашем тоже. Ведь у нас необъятное поле для научной деятельности. Огромное количество проблем, требующих творческого решения, и гарантированное внедрение стоящих идей. Мы предоставили бы им все — от любви до квартир.

— Это может произойти в том случае, если научные работники на заводах будут уравнены с институтскими.

— В чем, простите?

— И материально, и в отношении возможностей роста.

В кабинете с довольным видом победителя появился инженер Лапин, специалист по рецептуре резины, человек небольшого роста, неопределенного возраста, в очках. Чалышева сталкивалась с ним. Он отличался петушиным характером, любил задираться и не раз выступал на совещаниях, порой не без успеха опрокидывая ставшие чуть ли не каноническими представления. Любое свое выступление он начинал с цитаты из Эйнштейна, которую приводил наизусть: «Лейтмотивом в трудах Галилея мне представляется его страстная борьба против любых догм, опирающихся на авторитет. Только опыт и тщательное рассуждение он считал критерием истины».

За злоупотребление этой цитатой Лапина прозвали «Галилеем». В НИИРИКе — с издевкой, на заводе — снисходительно.

— Эврика! Получилось! — торжественно выкрикнул Лапин, подняв большой палец.

Брянцев не помнил, что должно получиться у Лапина, — в голове у того постоянно роились мысли насчет того, как улучшить состав резины.

Невероятно сложна рецептура резины. Более чем восемьюдесятью химическими веществами оперируют резинщики, что в различных сочетаниях дает тысячи всевозможных составов. Недаром один из немецких ученых бросил фразу, которая стала крылатой: «Бог все знает, но и он не знает, из чего делают резину и… колбасу». Не только простому смертному, но и опытному технологу не запомнить и десятой доли рецептов. И когда не хватало какой-либо из составляющих, без Лапина не обходилось. К нему звонили днем и ночью с конкретными, требующими незамедлительного и точного ответа вопросами, спрашивали, что чем заменить и в каких пропорциях, чтобы не ухудшилось качество резины каркасной, брекерной или протекторной, и Лапин решал такие задачи мгновенно, с быстротой вычислительной машины. Помимо обязательных оперативных задач решал еще множество других, которые ставил перед собою сам.

— Что получилось? — сдержанно спросил Брянцев.

— Новый ускоритель вулканизации. Дешевый, простой и очень активный. Вот полюбуйтесь на кривую, посмотрите, как выросло плато вулканизации.

Лапин расстелил перед Брянцевым диаграмму.

Посмотрела на диаграмму и Чалышева. Посмотрела и позавидовала. Родилось изобретение, да какое! Появись оно в стенах института — эко шуму было бы! Скрупулезные теоретические исследования процесса так и сяк, подготовка диссертации, патентование… Лапин, конечно, не сможет теоретически обосновать свое изобретение, да и когда ему этим заниматься. Завтра отдаст цеховикам и начнет работать над чем-нибудь другим. Потом об авторе забудут, и на том все для него кончится.

У нее заныла душа. Все-таки плохо, что их институт мало связан с производством. Вот таким изобретением следовало бы немедленно заинтересоваться, проверить, а затем и распространить на других заводах. Но кому интересоваться, если каждый занят своей проблемой, подчас плохонькой, но своей, если каждому хочется сказать свое слово в науке, хоть маленькое, но свое. А изобретение истинное. Тема, правда, не ее, но ее долг обратить на него внимание института. Впрочем, там и без нее узнают — заводские лаборатории неизменно сообщают в институт о своих значительных работах. Только судьба их плачевна. Кто-то когда-то посмотрит и на том успокоится, а скорее всего, даже не посмотрит, сунет в шкаф на вечные времена.

— Если кривая соответствует действительности, а сие, я уверен, так, — обрадовался Брянцев, — какие возможности откроются, особенно на крупных шинах! Молодцы! Кто этим занимался?

Лапин назвал фамилии рабочих-исследователей. В их числе был и Каёла.

— Каёла? — не скрыл удивления Брянцев. — Да он только несколько дней как внес предложение совсем другого порядка. По части механики.

Лапин многозначительно повел бровью.

— Это закономерное явление, Алексей Алексеевич. Сначала появляются идейки простые, потом, смотришь, и усложняются.

В кабинет, как всегда стремительно, точно за ним гнался кто-то, вошел Целин. Увидев Чалышеву, мирно сидевшую у стола Брянцева, ошалело проморгался и застыл как вкопанный. Взглядом предупредив возможный выпад с его стороны, Брянцев поспешно заговорил:

— Илья Михайлович, познакомьте… — К стыду своему он не смог вспомнить имя и отчество Чалышевой, — коллегу со своими материалами. И пожалуйста — ничего не тая.

Предупреждение Брянцева не было излишним. Целин отличался чрезмерной подозрительностью, и не зря, — на то у него были веские основания. К изобретениям нередко примазываются, причем зачастую случайные, но пробивные лица, даже без зазрения совести крадут, и это научило его предельной осторожности. Секрета ИРИСа-1 пока что ни одна душа не знала, хотя заявку в Комитет по делам изобретений и открытий Целин подал своевременно. Авторов было двое — он и инженер нефтеперегонного завода. Хотели привлечь в соавторы и Брянцева, который дал немало дельных советов и стал душой этой поисковой работы, но тот из заявки себя вычеркнул, мотивировав свой поступок тем, что предложение без сопротивления не пройдет, придется проталкивать, а он, как соавтор, будет стеснен в действиях — наверняка упрекнут в личной заинтересованности.

— Ох, сколько руководителей примазывается без зазрения совести. А вы, который… — не удержался от гневной реплики Целин.

Позже он убедился, насколько прав был Брянцев. Теперь он неуязвим. Он просто директор, который верит в пользу изобретения и добивается его признания.

С нефтеперегонным заводом у Целина большой контакт. К сожалению, только с нефтеперегонным. С другими содружество не получается. Посылая антистаритель на разные шинные заводы с просьбой опробовать и опасаясь все тех же перехватчиков, Целин не сообщал химического состава, и потому охотников экспериментировать с неведомым веществом не находилось. Больше того: чрезмерная осторожность вызывала к изобретателям недоброжелательное отношение. Прямо об этом не говорили и не писали, но препарат нигде не опробовали. Секретничаете, мол, и черт с вами — кота в мешке покупать не собираемся.

Естественно, Брянцев из-за своей занятости вникнуть во все тонкости взаимоотношений Целина с другими заводами не мог и понять, почему их предложение не поддерживается, тоже не мог. А на ярославцев даже злился. За их шины со съемным протектором он воевал, как за свое, заводское новшество, уделял этим довольно трудоемким шинам столько внимания, будто они были его детищем, а ярославцы отмахнулись от ИРИСа-1.

К Чалышевой тем более Целин отнесся с максимальной подозрительностью. Столько лет была она его злым гением, мешала поискам, снимала где только могла его тему, писала уничтожающие письма, и что же? Принять ее с распростертыми объятиями? «Что ей нужно, какими материалами хочет она запастись, чтобы дискредитировать антистаритель окончательно?» — назойливо сверлила его мысль.