Владимир Попов – Разорванный круг (страница 28)

— Мы — ваши, вы — наши. Ну! — Мужчина выразительно потер большой и указательный пальцы, намекая на деньги, и добавил в расчете на безотказную приманку: — Плюс ящик столичной.

Апушкин не без интереса вступил в игру.

— Не хвата…

Мужчина погладил ладонью шею, притворно вздохнул.

— Два ящика!

— Вот тут у тебя не хвата! — Апушкин постучал пальцем по лбу и презрительно плюнул. — Валяйте!

Незадачливые дельцы понуро пошли к своей колымаге, а Иван Миронович, примостившись в тени возле машины, в охотку закурил.

ГЛАВА 14

Каждые десять секунд — автопокрышка, каждый час — триста шестьдесят, каждые сутки — восемь тысяч шестьсот сорок, а за год набирается число ошеломляющее — два с половиной миллиона штук.

Последние годы Госплан не увеличивает количество покрышек сибирскому заводу, милостиво оставляет те же два с половиной миллиона. Те же, да не те. Покрышки завод выпускает разные, однако количество маленьких все уменьшается, а ассортимент гигантов растет. В штуках — цифра неизменная, в тоннах, в затратах труда — разница колоссальная. Заводчане знают это лучше, чем кто-либо, и выкручиваются по-своему: исподволь наращивают мощности, но не шумят о них, не выявляют до конца года. Тем не менее перехитрить Госплан ни разу не удалось. Он систематически закручивает гайки и ставит задачи на первый взгляд невыполнимые. Тогда в Москву снаряжается «спасательная экспедиция» — едут плановики во главе с директором завода. Случается, Госплан сдается, но чаще всего — нет. Представители завода возвращаются назад пришибленные и злые.

Всякая злость, как известно, порождается бессилием, но она же и рождает силы. Начинаются форсированные поиски способов, которые обеспечили бы план. Все поднимается на ноги, все подчиняется этой цели.

Бывший директор завода Лубан был человеком увертливым. Как ни ругали его за нерасторопность, за консерватизм, все, что обеспечивало рост производства, он приберегал к концу года, когда новый план уже был составлен. И такое предложение, какое, допустим, внес вулканизаторщик Каёла — углубить гнездо плунжера, — он, конечно же, оставил бы на последний, двенадцатый месяц.

Брянцев к подобным уловкам не прибегал. Появилась возможность сделать скачок в середине года или даже в начале — делал, не задумываясь над тем, как выкрутиться с планом на следующий год.

Над ускорением режима вулканизации стал размышлять в свое время еще Серго Орджоникидзе. Приехал он однажды на ярославский завод и к директору: «Количество шин нужно во что бы то ни стало увеличить. Число автомобилей в стране растет, а шинники затоптались на месте».

Серго не был специалистом ни в одной области техники, но добился значительного сдвига во всех областях. Он не верил в незыблемость канонов, считал, что каноны устанавливают сами люди, люди должны и опрокидывать их. Когда ему стали доказывать, что требуемой производительности достичь не удастся, поддел скептиков язвительной фразочкой: «Удивительное дело: царский режим свергли на пользу рабочих и крестьян, а режим вулканизации не можем изменить на пользу строительства социализма». И, пытливо вглядываясь в лица окружающих, призвал: «Поищите в своей среде революционеров, которые свергнут и этот режим».

Они нашлись, революционеры-добровольцы. Пока Серго занимался другими вопросами — его вагон продолжал стоять в тупике на заводской территории, — режим был изменен, время вулканизации сокращено.

Серго не прошел мимо такого события, привел этот пример на собрании в подтверждение своего тезиса о хранящихся под спудом материальных и духовных резервах. И не столько в назидание, сколько для улучшения дела, снизил поверженных консерваторов в должностях, а на их места назначил победителей.

С тех пор время вулканизации неизменно сокращалось, а производительность автоклавов росла. Но никто так и не додумался до способа, предложенного Каёлой. Шли более сложным путем: изобретали разные химические ускорители вулканизации резины.

Несколько позже, рассказав об этой истории Леле, Брянцев признался в том, что чувствует себя посрамленным — кому, как не ему, инженеру, должно было прийти в голову столь незамысловатое решение вопроса — углубить гнездо плунжера.

Леля ответила ему словами, над которыми он потом долго размышлял: «Зря коришь себя. Люди делятся на творцов и исполнителей. Чтобы создавать музыку, нужен особый дар. Исполнители его не имеют, но они удивительно чувствуют и понимают музыку. Таков ты в области техники. Ты не создаешь, но с ходу, с налета можешь оценить созданное другими. Скажу больше: ты не исполнитель, ты дирижер большого оркестра».

Сначала Алексей Алексеевич воспринял это умозаключение Лели с обидой: считает его творчески бесплодным. У него ведь возникают идеи, вот и идея съемных протекторов бродила в голове. Ну, а в итоге? Побродила и осела, как опара. Так что Леля, по сути, права. И вообще от замысла до его реализации — дистанция огромного размера. Чего-то у него для этого не хватает — может, воли, может, сообразительности, а может, элементарной настойчивости.

Еще раз удивился способности Лели воспринимать и любить его таким, каков он есть, нисколько не идеализируя. Она уже в годы юности знала ему цену. А сейчас — тем более.

Углубление гнезда плунжера обеспокоило Карыгина. Поздно вечером он пришел к Брянцеву, положил на стол докладную записку. В ней сообщалось, что некоторые цеховые работники опасаются, что ослабленное гнездо может послужить причиной аварии.

— Что это вы перешли на эпистолярный жанр? — не скрыв иронии, спросил Брянцев.

— Я ставлю вас в известность, — ответствовал Карыгин.

— Занимались бы вы лучше своим делом. — Брянцев в сердцах отшвырнул докладную в сторону. — Отдел сбыта до сих пор не укомплектован грузчиками, каждый день за простой вагонов платим, приходится авралы устраивать, из основных цехов людей брать. Вы же ведаете кадрами!

— Вот я и беспокоюсь, чтобы с ними ничего не случилось.

Брянцев понял, что Карыгин на всякий случай запасается обличительными документами против него, и, решив положить этому конец, размашисто, через всю страницу написал: «Подшить в досье. Если произойдет авария, использовать как обвинение директора в непринятии мер».

Углубившись в бумаги, он не увидел, как затаенная ненависть к нему Карыгина выплеснулась наружу и тут же спряталась, словно пламя, вырвавшееся на миг из печи.

— У меня еще один вопрос, — невозмутимо произнес Карыгин, сделав вид, что убийственный смысл резолюции не дошел до него.

Брянцев состроил невинные глаза.

— Тоже по технике безопасности?

— Заварыкин поговаривает о расчете.

— За-ва-рыкин? Ну, это уже свинство, — вознегодовал Брянцев. — Получил две хороших комнаты, можно и подождать малость.

— Жены не ладят, — пояснил Карыгин и добавил с ожесточением: — Человека можно извести не только скандалами, но и нравоучениями. Того не делай, это делай вот так… И если с утра до ночи…

— Разберусь! — резко бросил Брянцев.

— Тогда у меня все.

Как только за Карыгиным закрылась дверь, Брянцев вскочил с кресла и зашагал по кабинету, чтобы встряхнуться, прийти в себя, и не смог — слишком мрачные воспоминания вызвал визит Карыгина.

Вот в этом самом кабинете полтора года назад сидел он с Лубаном, которого забирали на другой завод. Акт о сдаче-приемке завода лежал на столе подписанный, а Лубан говорил усталым голосом:

— Не такое уж плохое наследство оставляю я вам, Алексей Алексеевич. И народ у нас подобрался славный. Одну-единственную вину уношу с собой — Карыгина выгнать не смог. Не одолел. Попытайтесь сделать это вы. Только не медлите. Вам, как молодому директору, спишется. Затянете — горькими слезами плакать будете.

— У вас что, субъективная неприязнь к нему? — насторожился Брянцев, хотя сам испытывал к Карыгину антипатию, причину которой объяснить не мог.

— У меня неприязнь объективная! — вспыхнул Лубан. — Это дерьмо в траве, а если точнее — затаившаяся гадина. — Отдышавшись, заговорил снова: — Был у меня друг детства. Красавин Павел. Учились в одно и то же время в Москве, только я по резине пошел, а он — по металлу. Потом развела нас судьба — его в Златоуст направили на металлургический. Через два года посадили там директора якобы за вредительство, затем одиннадцать человек руководящего состава, и Красавина в том числе. Ничего я о нем не слышал, и вот прошлым летом разговорились в поезде с одним человеком — оттуда как раз вернулся, из мест весьма отдаленных. С Павлом, оказалось, сидел, и узнал я, что угробил их всех молодой инженер Карыгин, которому дали дело на экспертизу. Такое заключение настрочил — волосы дыбом! Короче говоря, все полезные действия обратил во вредительские. Подробностей не помню — не металлург, помню только общее ужасающее ощущение от этой иезуитской демагогии. Бред, чудовищный оговор, притом тщательно продуманный. Для чего, спросите? Карьеру делал на костях других, достойнейших людей. Эх, Алексей Алексеевич, сколько народу ни за что ушло… Но лучше не надо об этом. Тяжко. Горько. Позже я убедился, что мой, а теперь ваш зам своих повадок не оставляет, жало наготове держит. Когда в прошлом году он ушел в отпуск и потребовалось вскрыть его сейф, знаете, что я в нем обнаружил? Полное досье на себя. Шины без наряда отгрузил (попросил обком для нашего же совхоза) — лежит справочка, только без упоминания об обкоме; в докладе обмолвился, вместо «воссоединения» сказал «присоединение» — заполнена карточка по всем правилам: где, что, когда и вырезка из стенограммы приложена. Ничего не прибавлено, но подано так… ну сплошная уголовщина. Бери и сажай. К счастью, времена другие настали.