Владимир Попов – Разорванный круг (страница 26)

Только Брянцев выказывал неприязнь к своему заму, иногда сдержанно, а иногда не церемонясь. Карыгин подозревал, что Брянцев знает о нем больше, чем остальные, и втайне мечтал о том дне, когда неуемному директору свернут голову, возможно, не без его помощи.

Узнав, что семья Заварыкина перевезена на квартиру директора и пожар погашен, Карыгин решил предпринять контрмеры. Он ходил по кабинетам райкома, горкома, горисполкома, согласовывал какие-то свои малозначащие вопросы, а перед уходом как бы невзначай говорил примерно такое:

— Лихо товарищ Брянцев вставил фитиль городским руководителям, лучше и придумать невозможно — вот какой я сознательный, ради благополучия рабочего человека в одну комнату переехал. — И советовал: — Надо обуздать Брянцева, а то и взнуздать, чтобы впредь неповадно было подобные коники выбрасывать.

Мало того, Карыгин упорно доказывал, что поступок Брянцева — логическое завершение проводимой им линии задабривания рабочих, игры в демократию, линии, которая ведет свое начало от создания института рабочих-исследователей. Слишком большую роль отводит он общественности. Засим следовал устрашающий прогноз: «Это может привести к пагубным последствиям — завод перестанет быть управляемым».

Когда Карыгину возражали, он вытаскивал из своей колоды меченых карт главный козырь.

— А разве коллектив завода не вышел из повиновения, когда отказался выполнить требование Москвы перейти на гостовскую технологию?

В этой фразе все продумано, каждое слово отточено: «старая» заменено «гостовской»; «отказался перейти на старую технологию» — ничего страшного, а «отказался от гостовской» звучит как крамола; «игнорировал требование Хлебникова» — ну и что? — «института» — задумаешься, а «игнорировал требование Москвы» — это уже настораживает и даже возмущает.

Было над чем подумать городскому начальству после разговора с человеком, прошедшим большую жизнь, постигшим ее премудрости.

Особенно задумался над словами Карыгина секретарь райкома Тихон Рафаилович Тулупов. На партийной работе он недавно, в сложных переплетах не бывал, а Карыгин — тертый калач. Как к его сигналу не прислушаться? «Неуправляемый завод, — рассуждал наедине с собой Тулупов. — Ничего себе пилюлька может получиться! И с квартирой Брянцева оправдать нельзя — его поступок выходит за пределы дозволенного должностному лицу, им Брянцев как бы говорит: „Вот полюбуйтесь, каков я!“ А остальные что, холодные чиновники? Нет, надо вмешаться, пока не поздно, прибрать Брянцева к рукам. Только как прибрать, когда на заводе слабый секретарь парткома? Подмял его директор, полное единодушие между ними, ни разу не поскандалили. А если воспользоваться перевыборами? Но кого рекомендовать вместо него?»

Кандидатуру секретаря парткома подсказала сама обстановка. Конечно же, Карыгина. У него не только большой опыт работы с людьми, у него еще хватка железная. Такой обуздает Брянцева. Однако замысел этот Тулупов подверг сомнению, когда вдруг предположил, что Карыгин сводит с Брянцевым личные счеты и, возможно, вынашивает мечту сесть на стул секретаря парткома.

И он решает так: даст Карыгин согласие — значит, пускать его на партийную работу нельзя, а откажется — сделать все возможное, чтоб стал секретарем парткома.

Карыгин сделал дипломатический ход, чтобы набить себе цену, — отказался и уловил своим тончайшим нюхом, что попал в цель, добился своего.

А вечером, похлопывая себя по животу после испитого чайку, он мысленно произнес, удовлетворенный своей проницательностью: «Мне бы только помогли приподняться. А там я уж сам встану в полный рост».

ГЛАВА 13

Одно и то же каждый день: из Ташкента в Джизак, из Джизака в Ташкент по несносной дневной жарище, когда воздух и плотен, и неподвижен, и раскален, точно в духовке. У Апушкина появился сменщик, ездят они поочередно. Но сменщик ездит один, а с Апушкиным всегда Саша Кристич. Тяготы дороги они делят пополам. Туда, по утренней прохладе, — Апушкин, обратно — Кристич. Нудно и однообразно — никаких решительно впечатлений. Лишь кое-где дорога строчечно обрамлена зеленым, а вообще-то сплошная неживая пустошь. И Апушкин не без удовольствия вспоминает их путь в Среднюю Азию. Он, собственно, привык к однообразию дороги — испытания, как правило, бывают челночные. Но одно дело выезжать из Москвы и возвращаться в Москву, а стало быть, домой, другое — когда ты надолго оторван от семьи и знаешь, что не скоро свидишься с ней.

Шины оказались на диво износостойкие. Кристич даже перестал проверять их. Раз в пять дней сделает замер, запишет в журнал — и все заботы. Только камешки, застревавшие между шашками протектора, частенько приходилось выковыривать, чтобы не грызли резину.

Сашина уверенность в резине передалась Апушкину, и тот не знает — радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, хорошо, что заводским ребятам удалось сделать добротные шины, а с другой… Гарантийный километраж шины — тридцать две тысячи, эти пройдут наверняка больше. Так, гляди, все лето и прокатаешься по чертовой жарюке, если не стрясется беда — подчас он с трудом справлялся с дремотным состоянием. Повезло еще, что рядом Саша.

Не очень любит Апушкин, когда Кристич за рулем, — у него руки и язык одновременно не работают. Что-нибудь одно: либо машину ведет, либо разговаривает. Последнее время о товарищах по работе рассказывает, о Сибирске, а больше всего — о себе.

В войну сиротой остался, в детдом попал. Малышом совсем. Не много помнит он о том времени, но крепко запомнил, что случилось-приключилось, когда стащил из красного уголка гармонь. Очень уж нравилось ему смотреть, как на ней играют. По малолетству думал, что играть на гармони почти то же, что играть на патефоне. Вся разница в том, что на патефоне ручку крутить надо, а на гармошке мехи растягивать да кнопки нажимать. Забрался он как-то под кровать и давай пиликать потихоньку. Вдруг видит — рядом сапоги появились. Решил было, что просто не заметил их раньше, но сапоги постояли, постояли и передвинулись в другое место. Потом изогнулись, под кровать протянулась чья-то рука, схватила его за ухо и выволокла из укрытия. Поднял голову — директор детдома. Вырываться не стал — ухо пожалел. Был в детдоме такой, без уха, говорили — за воровство где-то на базаре оторвали. Привел директор его к дежурному. «Вот полюбуйтесь, как инструмент охраняете». Но гармонь не отобрал. «Наиграешься вдоволь, — сказал, — верни, захочешь еще — попроси, дадут. Чего доброго, музыкантом станешь. Только смотри не урони. Тяжелая ведь». Однако сложное это дело оказалось — научиться играть. Две музыкальные фразы подберет, а третья неизвестно куда заводит. И все же Саша не терял надежду освоить незамысловатый инструмент.

Вскоре гармошка эта повернула сиротскую Сашину судьбу.

Как-то приехала в детдом женщина, милая, с ласковым голосом. Только родимое пятно на лице портило ее — большое, на полщеки. Долго ходила по комнатам, присматриваясь к детям, потом увидела малыша, самозабвенно истязавшего гармонь, подошла, по голове погладила, конфет в ладошку сунула. Когда ушла, Сашу вызвал к себе директор и сообщил, что мать нашлась. «А где она?» — «Так ты ж ее видел. Что конфеты дала. Завтра придет за тобой». Слишком смышленым был малец, чтобы поверить в такое чудо, но тетенька понравилась, да и возможность покинуть детдом была заманчивой. Он так бурно выразил свой восторг, что ни у кого не осталось сомнения: поверил.

Увезла Сашу Юлия Прокофьевна в свое село Дерябино, и зажил он там вольной жизнью. В школу ходить стал, товарищей новых завел. Юлия Прокофьевна работала телеграфисткой, достатка была среднего, но Саше ни в чем не отказывала, откармливала, отпаивала молоком, и вскоре он из заморыша в такого битючка превратился — всем мамам на зависть. А казалось бы, с чего? Харчи самые простые — картошка да молоко. Возвращаясь из школы, Саша рьяно принимался за хозяйство. Хворосту насобирает, двух уток покормит, картошку почистит старательно, чтобы лишнего с кожицей не срезать, глазки повыколупывает. Придет мать — в избе чисто, тепло. Гармонь купила. Старую ливенку. Дедок один нашелся, частушки играть научил, а еще — «Глухой неведомой тайгою…».

Все шло как нельзя лучше, но на четвертый год счастливого Сашиного житья решила Юлия Прокофьевна выйти замуж. Увидел Саша ее избранника и взгрустнул. Очень уж суровый человек и как из деревяшек выстроганный — и голос скрипел, что телега несмазанная, и ходил прямой, негнущийся, как будто заместо хребта у него кол был вставлен, и глядел одеревенелыми глазами. В этих-то глазах и прочитал Саша свой приговор.

Два дня лила слезы Юлия Прокофьевна, а на третий отвезла сына в детдом — не захотел «деревянный» жениться на ней с приемышем, да еще неизвестно от кого рожденным, — потом беды не оберешься.

Саша уже кончал седьмой класс, когда вызвал его к себе директор, сказал, что сестры объявились.

Смутно вспомнилось Саше: стоят возле него две девочки, одна побольше, другая поменьше, та, что побольше — с жидкой тюрей в мисочке. Сунет в рот ложку меньшенькой, ложку ему, запричитает по-взрослому: «Бедные мои сиротушки, как же нам без мамки теперь…» Положил директор перед Сашей две фотографии. Девчата. Смазливенькие и какие-то разные. Черненькая и беленькая. Черненькая уже видно барышнится, а беленькая его лет. Ничего ему не подсказали эти фотографии, ни в чем не убедили. Директор повернул их обратными сторонами. «Лиза Кристич», «Катя Кристич», — прочитал Саша, опять-таки не испытав радости. Только подумал умудренно: «Чего не бывает на свете. Может, в самом деле сестры нашлись». Посмотрел на фотографии повнимательнее — черненькая девочка вроде чем-то на него похожа — губастенькая, лоб высокий, брови раскидистые над большими удивленными глазами. «В гости зовут, — сказал директор. — Поедешь?» — «А если они чужие?» — усомнился Саша. До сих пор ему не приходилось делить людей на чужих и родных — все чужие были. Саша подходил к ним с другой меркой: хорошие и плохие, добрые и злые, грубые и ласковые, люди, с которыми приятно общаться и от которых хочется быть подальше. «Чудной ты, парень. Сестры нашлись. Понимаешь — сестры! — вразумлял директор. — Это же самые близкие люди! Больше у тебя никого на белом свете нет». — «У меня и мать находилась»… — мрачно буркнул Саша. «Ты ее не суди, — директор погрозил пальцем. — Ради приемного сына от личного счастья не откажешься. Она и так для тебя много сделала, четыре года скрасила. Для твоего возраста — это четверть жизни». — «Поеду, ладно уж», — решил Саша. Захотелось директору угодить, да и девчонок посмотреть в натуральную величину. Отчего бы и нет? Может, стоит с ними водиться, хотя никаких решительно чувств к ним не испытывал, — одно лишь любопытство двигало им.