Владимир Попов – Разорванный круг (страница 21)

— Не только вертелась, но и не отступала. Кто спокойно отдаст свое дитя на воспитание в чужие руки? Собственный надзор — самый надежный. А на решающем этапе — тем более.

— Интересно: много у вас таких… сумасшедших?

Кристич снисходительно хмыкнул.

— Есть более точное и уважительное слово: «одержимых», — поправил он. — Не все полтысячи, но добрая сотня найдется. Они как дрожжи, которые будоражат тесто…

ГЛАВА 11

Брянцев предпочитал ночной самолет. Прилетишь в Сибирск утром — и прямо с аэродрома на завод. В твоем распоряжении полтора часа до начала рабочего дня. Этого достаточно, чтобы посидеть в диспетчерской, ознакомиться с работой завода за время отсутствия и без помех включиться в круг неотложных вопросов, в ритм заводской жизни.

Войдя в здание заводоуправления, прямым ходом направился в диспетчерскую, единственную комнату, из которой доносились голоса. Отсюда осуществлялось непрерывное централизованное управление производством.

До Брянцева этот отдел был в загоне — сюда, почему-то уж так повелось, направляли инженеров, не проявивших себя должным образом в цехе. Брянцев поставил дело с головы на ноги, сделал отдел ведущим. На диспетчерский стул, который многие называли «электрическим стулом», потому что работа здесь была крайне беспокойная, сажал пожилых, многоопытных инженеров, которые по состоянию здоровья уже не могли вихрем носиться по цехам, зато в совершенстве знали завод и безупречно проявили себя на оперативной работе.

За диспетчерским пультом сидел бывший начальник сборочного цеха Исаев. Оттого ли, что Брянцев сам когда-то был сборщиком, или оттого, что сборка шин как бы аккумулировала в себе все производство, он считал, что люди, работавшие в этом цехе, лучше других ориентируются в цеховых взаимосвязях. Да и в самом деле: резиносмесильщики стоят у начала производства, вулканизаторщики — у его конца, а сборщики как бы занимают промежуточное место, потому что косвенно зависимы от смежников — у одних получают сырье, другим сдают полуфабрикат. Потому из четырех сменных диспетчеров трое работали сборщиками.

Увидев директора, Исаев весьма невежливо прервал на полслове разговор, положил трубку на вилку и, опережая вопросы директора, поинтересовался:

— Чем в Москве кончилось, Алексей Алексеевич?

— Вроде утряслось, — успокоил его Брянцев, поняв, что происшествия последних дней всполошили весь завод, и принялся просматривать сводку за последние сутки, из которой все было ясно как на ладони. План сто два и две десятых процента, что вполне прилично, сырья достаточно — есть и натуральный каучук, и синтетический, и сажа, можно несколько дней не звонить по телефону, не бить тревогу.

— Небось подвели вас? — продолжал допытываться Исаев, подразумевая отказ коллектива перейти на старую технологию.

Невольная улыбка тронула губы Брянцева. Никакого решительно отношения к этой акции диспетчер не имел, но так уж заведено на заводе, что каждый здесь считал себя в ответе за других.

— Наоборот, помогли, — ответил Брянцев и, чтобы не вдаваться в объяснения, перевел разговор на другую стежку: — Как тут Бушуев? Справляется?

Исаев опасливо посмотрел на директора:

— Откровенно?

— А как же иначе?

— Оперативен, вопросы решает с ходу. Если еще научится решать правильно…

— Это вы вообще или что-то конкретное имеете в виду?

— И вообще, и конкретное, — вздохнул Исаев. — Новый дом без вас заселяли, так он одну квартиру вне очереди дал, не посчитавшись с мнением завкома, Приданцеву.

Брянцев не сразу вспомнил, кто такой Приданцев, а когда вспомнил, поморщился, как от зубной боли. Это был сборщик, которого он снял с работы и которого во время его отпуска восстановил заместитель директора по кадрам Карыгин.

— Как же это могло?..

— Карыгин предложил, Бушуев поддержал. Протаранили все организации, и вот…

— Дом заселили полностью?

Кивок.

— Черт бы их побрал! — взъярился Брянцев. — Расхлебывай теперь!

При распределении квартир Брянцев строго придерживался решения общественных организаций и от этого правила не отступал. Кроме того, такой порядок избавлял его от нареканий и претензий со стороны тех, кто считал себя обойденным.

— Заварушка уже началась, Алексей Алексеевич, — со скорбной ноткой в голосе сказал Исаев. — Потекли письма. И в райком, и в горком, и даже в ЦК.

Настроение у Брянцева мгновенно испортилось. Подставлять под удар Бушуева ему никак не хотелось — главным тот не так давно, потеряет двумя-тремя такими вот непродуманными действиями авторитет, которого по-настоящему еще не нажил, непросто будет ему завоевывать расположение коллектива. А Карыгин? Этот чего лезет не в свое дело? Скользкий какой-то субъект.

Посмотрел на часы. До девяти оставался час. Немного, но все же в нескольких цехах побывать успеет. Решил было сообщить по телефону о своем приезде жене и отдернул от трубки руку — утренний сон для нее выше всяких прочих благ, от того, каков он, зависит настроение на весь день.

Едва Брянцев переступил порог подготовительного отделения, как к нему подошел Ренат Салахетдинов и забросал вопросами: что нового, удалось ли отбиться от обвинений или надо готовиться к очередным боям, очень ли напортили рабочие своим упрямством и еще что-то в этом роде. Не успел ответить Салахетдинову, как подошли другие рабочие. Мало-помалу вокруг Алексея Алексеевича образовался тесный кружок.

В отделении протекторов от него потребовал подробного отчета Фаддей Потапович Калабин. Ну как отмахнуться от человека, с которого начал свое существование общественный институт? Не зря ведь всех экскурсантов, которые приезжают на завод перенять опыт, неизменно подводят к калабинской шприц-машине и торжественно объявляют: «Началось это здесь…»

Калабин слушал директора, не отводя глаз от резины, которая, как тесто, выдавливалась из профилированного отверстия машины и мягко ложилась на роликовый транспортер. Заподозрив неладное, рванулся в сторону и привычным движением стал замерять ширину протекторной ленты.

Брянцев постоял еще немного, пока не убедился в том, что протекторы строго соответствуют заданному размеру, потоптался у ножа, резавшего ленты на куски, затем пошел к контролерам ОТК, замерявшим и взвешивавшим протекторы, и уже собрался было в цех каландров, да пришлось замедлить шаг — к нему ходко направлялся резиносмесильщик, человек на редкость кроткого нрава, но с угрожающей фамилией — Змий. Пожав руку, доверительно молвил:

— Мыслишка есть, Лексей Лексеич.

Очень хотелось Брянцеву попросить рабочего, чтоб повременил с мыслишкой до завтрашнего дня, но Змий приплелся в свой выходной, и это означало, что его гложет беспокойство. Участия в исследованиях Змий не принимал, все поглядывал, что получится у других, взвешивал, прикидывал и, похоже было, решился наконец на какое-то дельце, чтоб и свой вклад внести в общую копилку. Если так…

— Слушаю, — не совсем приветливо проронил Брянцев.

— Хочу режим смешения сократить еще на минуту и двадцать секунд.

Брянцев недоверчиво покачал головой. Режим смешения, по общему мнению, и так поджат до предела. Поинтересовался:

— А качество смеси при этом не пострадает?

— Представьте себе, даже улучшится.

— Откуда вы знаете?

Змий заговорщицки огляделся.

— Только не выдавайте меня, Лексей Лексеич, четыре ночи пробовал на свой страх и риск. Можно!

— Но это же нарушение технологии.

— Эх, Лексей Лексеич, нарушать технологию негоже, ежели ты в ней ни хрена не смыслишь. А ежели с умом…

«Новая форма оправдания нарушений, не лишенная, впрочем, здравого смысла», — подумалось Брянцеву.

— А кому не выдавать?

Змий снова огляделся по сторонам не столько из опасения, что кто-то подслушает его сообщение, сколько желая придать ему некую загадочную окраску.

— Узнает начальник цеха — житья мне не будет!

Брянцев невольно хмыкнул.

— Вы, значит, что? От начальника цеха подальше, а директора — в сообщники?

— Так, Лексей Лексеич, я же с вами чичас не как с директором завода. — В умных прищуренных глазах Змия сквозило доверие. — Я как с директором института. На вас только и надежда. Сами вы небось частенько на рисковое идете и, ежели прямиком не получается, околицей обходите.

— Ступайте к Целину, — посоветовал Брянцев. — Я позвоню ему.

Глядя вслед удалявшемуся рабочему, Брянцев думал: «А на самом деле: как должен был поступить Змий, встретив противодействие со стороны начальника? Теоретического багажа, чтобы доказать свою правоту, у него нет, а техническая интуиция развита. Проверил. Убедился. Попробуй прижми его! „Сами вы…“ Вот что такое пример вышестоящего, дурной или хороший. И очень прискорбно, если руководителя попрекают его же поступками. Это относится и к личной жизни».

До сих пор он, бывало, пробирал тех, кто пренебрегал семейными устоями. А теперь? Имеет ли он моральное право одергивать «леваков», когда у самого вот-вот произойдет семейная передряга? Каждый такой вправе будет огрызнуться: «Других учили уму-разуму, а с себя спросу…»

Дольше всего задержался Брянцев в цехе каландров. Его всегда приводило в восхищение искусство людей, которые на глазах определяли степень обрезинивания корда с точностью до сотых долей миллиметра, на глаз настраивали свои машины так, чтобы при огромной скорости прохождения кордной ткани они пропитывали все нити в отдельности и полотно в целом. На заводах, построенных в последние годы, эту задачу решали автоматы, счетные машины, приборы, вооруженные изотопами, а здесь, в Сибирске, пока что все делал человек. В молодости Брянцев считал сверхъестественным искусство дегустатора. Нальют в стакан смесь из десяти вин — и определи, какие вошли в эту смесь. Но дегустаторы ведут особый, отличный от всех образ жизни: на работу они приходят, прогулявшись по свежему воздуху, им противопоказаны перегрузки, плохое состояние и даже настроение, каждому из них дают на экспертизу не более трех марок вина за рабочий день, дабы не притупились вкусовые ощущения, наконец, им предоставляется длительный отпуск.