Владимир Попов – Разорванный круг (страница 18)

Обойдя собор, примостились на ступеньках, теплых, уже прогретых солнцем, вспомнили, как строили здесь планы на жизнь, которым не суждено было осуществиться, и пошли дальше. У винного магазина на пересечении с проспектом Ленина Алексей Алексеевич придержал Лелю за локоть.

— А ну-ка припомни.

— Первое мое приобщение к вину… — тихо отозвалась Леля.

Зашли в магазин, взяли по стакану красного цимлянского, выпили, наслаждаясь медово-кисловатым привкусом.

— Это посещение у меня тоже не было запрограммировано, — сказала Леля, когда вышли на улицу.

Дойдя до угла, вскочили в полупустой отходящий автобус.

— Куда? Куда влечет тебя неведомая сила? — не сдержал доброй усмешки Алексей Алексеевич.

Уселись на заднем сиденье.

— Предоставь себя сегодня в полное мое распоряжение. — Слушай, Ленок, откуда ты такая?

Мальчишески восторженный возглас рассмешил Лелю.

— Не зря же я тебе нравилась. Была бы другой…

— А ведь могла быть. В вашей семье, где прививалась чопорность. Сестра у тебя, насколько мне помнится, другая.

— Да, мы разные. И старше она намного. Я ведь запоздалый отпрыск в семье. Мама у меня властная, у нас бывали трения, и мне из чувства протеста всегда хотелось осетром на берег выкинуться.

— Твоей маме я был противопоказан — не та порода.

Леля помедлила с ответом.

— Мама — человек прошлого века, и к ней надо относиться снисходительно. Окончила пансион благородных девиц… — Улыбнулась. — Она действительно создала свою теорию эволюции интеллекта. И нужно ей это было, мне кажется, для того, чтобы отвратить меня от тебя, отпугнуть. Как она лечила меня от… от чувств к тебе? — Подражая голосу матери, воспроизводя даже размеренный ритм ее речи, Леля заговорила: — «Понимаешь, девочка, люди — как и собаки. Качества у них вырабатываются из поколения в поколение. Сторожевые — злые, ищейки имеют хорошее обоняние, пудели умны, потому что все время рядом с человеком. Но на это ушли столетия. Из дворняжки ты не сделаешь ничего путного за одно-два поколения. Так вот и интеллигенция. Она формировалась столетиями. Душа у нее развивалась тонкая, всеобъемлющая, с особой остротой восприятия мира. Я допускаю, что из рабочего может получиться хороший специалист, даже профессор, но душа у него останется заскорузлой. И от этого своего… избранника ты ничего хорошего не жди, даже если он в люди выбьется. Не сживетесь вы с ним. По-ро-да разная».

— Законченная теория, ничего не скажешь, — констатировал Алексей Алексеевич. — Ну, а теперь?

— Годы преображают людей.

Автобус мягко прыгал по булыжной мостовой окраинной улицы, потом затрясся по проселочной, направляясь к роще. Слева раскинулось старое кладбище, последнее пристанище казачьей аристократии. Алексей Алексеевич смотрел в окно и не узнавал этих мест. Рощи как не бывало. Ее вырубили немцы на топливо, на ее месте — молодая низкая поросль. И высокой кирпичной кладбищенской ограды с отверстиями в виде крестов тоже не было.

— Вот здесь маму от этой самой теории вылечили… гитлеровцы, — продолжала Леля. — В первые же дни оккупации расстреляли ее друзей — мужа и жену. Он был адвокатом, по иронии судьбы получил образование в Германии, оттуда увез жену-шведку. Люди пожилые, в высшей степени порядочные. Да и маме досталось. Словом, погнали белую кость на черные работы. Ограду в числе других разламывала, решетки фаслеровские, которым цены не было, на металлолом снимала. Тогда она Советскую власть со слезой вспомнила и многое переосмыслила.

Зловещая тень тех страшных лет как бы погасила буйство ярких, радостных красок мирного летнего дня. Леля примолкла, в глазах ее появилась хмурая затень, и Алексей Алексеевич не стал навязывать ей отвлекающую болтовню — бывают минуты, когда хочется уйти в себя.

Ушел в себя и он.

«Что, в сущности, я знаю о ней, какая она теперь? — мысленно беседовал с собой Алексей Алексеевич. — Почему она упорно отгораживается от всего того, что хоть как-то объяснило бы ее настоящее? Замужем она? Конечно. Кто же ее супруг и почему она избегает этой темы? Неладно в семье, не хочет выставлять напоказ свои беды, чтоб не унизить себя?»

Автобус резко затормозил, словно шофер неожиданно заметил препятствие. Конечная остановка.

Леля огляделась, выбирая, куда им направиться, и решительно повернула в сторону кладбища.

Та же церковь, те же тихие, безликие богомольные старушки на паперти. Но кладбище не узнать. Нет оград, нет железных крестов, а буйно разросшиеся сирень и черемуха делали дорожки почти непроходимыми.

Леля шла, разводя ветки, шла быстро, уверенно, как будто знала, куда идет, пока наконец кусты не расступились, открыв поляну. Здесь, у слизанного временем могильного холмика, торчал большой просмоленный крест.

Как было не узнать его! Обогнув могилу, Алексей Алексеевич увидел на обратной стороне креста большой ржавый гвоздь, когда-то вбитый им ночью на спор, чтобы продемонстрировать мальчишкам-одноклассникам свою храбрость.

— Посидим, — предложила Леля.

Опустившись на траву, она обхватила руками колени, смежила веки и пригорюнилась. «Захлестнуло… — призналась себе с внутренним протестом. — Неужели прочно?»…

Алексей Алексеевич сел рядом.

Забавная тогда получилась история. Чтобы выиграть пари, ребята спрятались неподалеку от креста, намереваясь испугать Лешку, когда тот появится, и помешать задумке. Но он заподозрил каверзу и решил перехитрить их — неслышно появился из-за кустов, закутанный в белую простыню. Увидев существо в саване, мальчишки, истошно вопя, дали стрекача и пулей пролетели мимо свидетелей, ожидавших у входа финала этой проделки.

Алексей Алексеевич взглянул на Лелю.

— Далеко ушла?

— Нет, я рядом. — Леля сбросила паучка, который запутался в волосах Алексея Алексеевича. — В тот вечер, восхищенная твоей смелостью и находчивостью, я отдала тебе свое сердце… — Смутилась. — Прости за выспренность.

Алексей Алексеевич властным движением привлек Лелю к себе. Вздохнув, она закрыла глаза, словно их резал нестерпимый свет.

Откуда-то повеяло свежестью, чуть ощутимо, почтительно зашевелил верхушку одинокого тополя поодаль ветер. В воздухе сгустились и пахнули прямо в лицо терпкие запахи увядающих трав. Склюнула какую-то чепушинку появившаяся рядом бесстрашная синичка. Потом еще и еще. Удовольствовавшись съеденным, вспорхнула и была такова.

— Ты не озябла? Руки холодные.

— Это внутреннее состояние. Взгрустнулось что-то. Увидела вдруг тебя мальчишкой, угловатым, не совсем уверенным в себе и оттого пытавшимся утвердиться в глазах одногодков, а особенно в моих глазах — не так ли? — как личность. Это и побуждало на дерзкие и смешные поступки. Кстати, ты добивался своего. Мне это импонировало.

— В жизни ничто не проходит бесследно, — раздумчиво проговорил Алексей Алексеевич, возвращаясь к вспомнившейся проделке. — Даже бесшабашное озорство дает закалку, укрепляет волю. Мне и сейчас смелость помогает, да еще как! В моей весьма непростой должности…

— К оврагу пойдем? — не дала ему договорить Леля. Поднявшись, отряхнула платье.

— Оставим на завтра.

Ее лицо вдруг просияло, как у маленькой девочки, которой подарили куклу.

— Ты надолго сюда?

— На неделю.

— А я на весь отпуск.

Неделя пролетела точно порыв ветра. Они сидели на скамье неподалеку от заветного тополя, он целовал ее влажные от слез веки.

— Зачем ты приехал?

Это был не вопрос — укор.

Он погладил ее по голове, заглянул в глаза.

— Любимая…

Она отстранила его.

— Не надо. Между нами не должно быть лжи.

— Любимая… — повторил Алексей Алексеевич не в припадке нежности, а так, будто давно намеревался признаться в своих чувствах и вот наконец решился.

Скажи он это слово не в последний день, не в последний час, Леля не поверила бы ему. Но сейчас признание никаких притязаний таить не могло — больше они не увидятся.

— Еще… — ликующе прошептала Леля.

Он повторил еще несколько раз, взволнованно, страстно. Леля вслушивалась в его голос, словно проверяя на слух искренность интонации.

Они простились, испытывая нестерпимую муку людей, нашедших друг друга и теряющих вновь…

— Взгляни напоследок на наш тополь, — сказала Леля с жалостливой интонацией в голосе. — Он почти безжизнен, но корни его еще достаточно крепки, и дай ему немного влаги, он опять наберет силу…

Алексей Алексеевич провел тревожную, полную изматывающего беспокойства ночь, страшась пустоты в душе, которая неизбежно наступит, когда Леля вновь исчезнет из его жизни. «А почему она должна исчезнуть?» — забродила робкая мысль, но чем ближе было к утру, тем прочнее укоренялась она в сознании. «Ведь в самом деле: корни все еще крепки, им только бы немного влаги…»

Утром, когда Леля появилась в гостинице, чтобы проводить Алексея Алексеевича на вокзал, он заявил, что пока она в Новочеркасске, ни за что отсюда не уедет.

ГЛАВА 10

Быстро мчит по накатанному до блеска, словно отполированному, асфальту новенький ГАЗ-51 с трафаретом «Испытания». Надпись эта спасает Апушкина от бесконечных проверок досужих инспекторов ГАИ, штатных и общественных. Они знают, что в кузове лежит запломбированный груз, что в кабине сидят предусмотренные в путевом листе люди. Потому, завидев инспектора, остановившего для проверки несколько машин, Апушкин лихо берет влево и жмет, не снижая скорости. Только поприветствует дружеским жестом руки, как старого знакомого. И лишь самый дотошный, а порой самый неопытный инспектор остановит машину якобы для того, чтобы попросить спички, а на самом деле, чтобы убедиться: да, сидящий за рулем человек абсолютно трезв.