Владимир Понизовский – Посты сменяются на рассвете (страница 71)

В дороге он стал удивительно молчаливым и даже не смотрел на свою спутницу. Пыль припорошила его курчавую бороду. Вспотевшее лицо было покрыто, как индейской татуировкой, потеками грязи. Бланка заглянула в зеркальце над ветровым стеклом: лицо ее за день обгорело, волосы из рыжих стали пепельными. «Ничего себе красотка!»

Горы расступились — и открылась лощинка. Она была распахана. Зеленый, уже наливающийся желтизной, стоял стеной сахарный тростник. Крутые склоны горы поросли кустарником и деревьями. В стороне виднелся одинокий крестьянский домик — бойо, строение, своей формой напоминавшее древние индейские хижины. Каменистая тропа обрывалась у края поля.

— Дальше дороги нет! — воскликнула Бланка.

Мануэль все так же молча остановил машину; Девушка выпрыгнула из кабины. Огляделась. Прислушалась. Радостно улыбнулась.

— Как здесь красиво! Как тихо! Только цикады... — Она раскинула руки. Потом сложила ладони у рта и крикнула: — Ого-го-го!..

Горы отозвались удаляющимся эхом.

— Слышишь? Они отвечают нам...

Мануэль неторопливо вышел из машины. Посмотрел на Бланку. Отвел глаза в сторону:

— Там, за полем, — обрыв. По дну — речка. А еще ниже — водопад.

— Откуда ты знаешь?

Шофер молчаливо пошел к краю поля. Девушка догнала его. Действительно, лощина круто обрывалась вниз, и там пенился водопад. Бланка пнула камешек. Он, подпрыгивая, покатился вниз, плюхнулся в воду.

— А с той стороны — пещеры, — показал Мануэль. — Во-он, видишь? Маскировочка что надо!

— Ты здесь отдыхал?

— Я здесь воевал, сеньорита, — отчужденно сказал парень. Но все же, после паузы, начал рассказывать: — Три недели мы были в засаде в тех пещерах. Сидели, поджидали карательный отряд. Дождались! Батистовцы и думать не могли, что мы здесь. Спустились к водопаду, столпились, начали искать брод. А мы как ударили — пух полетел! Но у них оказался миномет... Там, на склоне, — две могилы, Хесуса и Джильберто...

Девушка оглянулась на него:

— Ты такой молодой, а у тебя уже такая большая жизнь!

— Ничего еще и не начинал. Только и умею: стрелять и крутить баранку...

Голос Мануэля был совсем не таким, как ночью, на посту. И вообще за этот день Бланка начала менять мнение об этом парне, ставшем ее нежданным попутчиком. Не так уж он самодоволен и самоуверен. Наоборот. Он даже чем-то симпатичен ей. Ее радовали эти маленькие открытия: когда люди вдруг оказывались иными, чем можно было судить о них по первым впечатлениям. И почти всегда — они оказывались лучше...

— А что ты хочешь уметь? — спросила она.

— Ого! Все хочу. А больше всего — плавать на большом корабле за моря-океаны, в самые дальние страны. И чтобы, когда возвращался, встречали меня на берегу рыжая жена и сынишка — вот такой! — тоже рыжий...

Бланка насторожилась:

— Разворачивай. Дальше дороги нет.

— Жук бабочке не товарищ?

— Поехали!

Он подошел к ней, посмотрел прямо в лицо:

— Извини. Я не хотел...

Она повела рукой:

— Зачем ты хочешь испортить эту красоту? Среди такой красоты все должно быть настоящее. Ради этого ты и воевал. — Она глубоко вздохнула: — А мне эти горы напоминают мой лагерь в Сьерра-Маэстре.

— Твой! Как же! — язвительно заметил Мануэль.

— Да, мой! Хоть этого теперь у меня не отнять! Мой лагерь был в Минас-дель-Фрио.

— Ого! — удивился парень. — Как раз там одно время стоял наш отряд. Местечко — у черта на самых рогах. Дожди и жидкая глина по колено.

— И мы жили там так, как до этого жили вы: под открытым небом, гамаки привязывали к соснам. И даже два раза взбирались на пик Туркино.

Мануэль с интересом посмотрел на нее:

— Скажи ты! Что-то не верится... А как вы, сеньорита, вообще попали в горы?

«Какое ему дело?» — подумала она. Но почему-то ей захотелось рассказать этому грубому парню обо всем, что с нею произошло. Зачем?.. Этого она не знала. Просто нужно было рассказать.

— Когда умер мой отец, мать стала собираться в Бостон, а мои друзья готовили паспорта в Майами... Они настаивали, чтобы я тоже уехала. А я колебалась. Ужасов о революции я наслышалась. Но ведь я сама видела, как весь город ликовал, когда в Гавану вступили бородачи, а Батиста бежал. Я сама помнила, как солдаты Батисты расстреливали студентов... И я решила сама узнать, так ли в действительности страшна революция... Я сказала друзьям: «Позвольте мне самой подумать и разобраться...»

— Сложная задачка!

Ее не остановил насмешливый тон Мануэля.

— Может быть, для тебя и легкая... Однажды я была дома, включила телевизор. Как раз выступал Фидель. Он говорил, что правительство объявляет новый набор в школы по подготовке учителей-добровольцев в горах Сьерра-Маэстры. И я решилась. Ведь учителя после подготовки должны будут рассказывать крестьянам о революции. А раз так, то нам-то уж должны разъяснить, что это такое... И я записалась.

— А дальше? — нетерпеливо спросил Мануэль.

— Нас было много, целый батальон девушек и парней. Одна даже советская — наполовину испанка, наполовину русская.

— Вот это да!

— Теперь она настоящая кубинка. В горном лагере все было необычно, дико и интересно. Я никогда прежде не думала, что между девушками и парнями могут быть такие товарищеские отношения.

— Как у нас в отрядах!

— Вот видишь... — Бланка покосилась на шофера. — И это было прекрасно! Мы учились. Строили в деревнях дома и школы, учили крестьян. А в свободные часы разводили костры, танцевали и пели.

— И сеньорита решила, что она — за революцию! — В голосе шофера снова зазвучала ирония.

— Нет, не решила, — сердито ответила она.

— Почему же вы сейчас здесь, а не в Майами?

Бланка подошла к самому краю обрыва. Из-под ног вниз осыпа́лись комья земли. Река шумела, и от нее веяло холодом.

— Мы учились, жгли костры, строили и пели песни... И вдруг однажды услышали по радио: «Народ Кубы!..» — Голос ее изменился. Он стал похож на тревожный голос диктора радио: — «Силы вторжения атакуют с моря и с воздуха различные пункты нашей национальной территории. Вперед, кубинцы! Дадим отпор железом и огнем варварам, которые не уважают нас и которые пытаются вернуть нас к рабству!..»

Мануэль встрепенулся:

— Точно! Это было семнадцатого апреля! Так говорил Фидель, когда интервенты высадились на Плайя-Хирон!

— Да.

— Ну и что?

— И я почувствовала, что я — кубинка... — ответила девушка.

— Ты воевала против интервентов? — недоверчиво спросил шофер.

— Нет. Все парни из нашего лагеря ушли на берег. Девушек не пустили. Только одной, Хозефе, той самой, советской, удалось... Но нам всем раздали оружие... Я пробыла в горах еще месяц, окончила курсы. Вернулась. Старые друзья еще ждали меня. Один сказал: «Ты задержалась, Бланка. Ну что ты теперь будешь делать?» Я посмотрела на него и подумала: среди тех, кто пытался высадиться на Плайя-Хирон, могли быть и мои прежние друзья. Наверное, были... И я сказала, что никуда не поеду. Он посмотрел на меня как на сумасшедшую: «В Сьерра-Маэстре красные отлично промыли твои мозги. А я уже получил паспорт и уезжаю в Штаты». Я ответила: «О’кей! А я остаюсь на Кубе навсегда!..»

Мануэль рванулся к ней:

— Ты же стала наша, компаньерита!

— Не знаю.

— Ты наша, я тебе говорю!

Бланка отступила от него:

— «Наша», «ваша»... Я не хочу быть ничьей! Я хочу быть сама собой, можете вы это понять? Я не хочу ни революций, ни контрреволюций! Я просто хочу, чтобы Куба жила без тревог!

Мануэль нахмурился:

— Без тревог — это невозможно... И Куба стала сама собой только после нашей победы. Поверь, быть революционером — счастье!