Владимир Поляков – Осколок империи (страница 46)
Хорошее такое наступление! Под него попали даже врачи, медсестры и прочие медработники, огульно обвиненные в контрреволюционной деятельности и расстрелянные наряду с остальными. Вина – лечение врагов революции. И троица главных палачей известна: Роза Землячка, Бела Кун, Пятаков. Остальные, рангом поменьше, тоже не были великой тайной. Достаточно даже не закрытых документов, а всего лишь чтения газет, подшивка коих есть в библиотеке любого, самого вшивого городка.
И вот этот самый Руцис – один из участников «второго ряда». Но делает ли это его вину хоть немного меньше? Да ничуть. Просто тогда он был менее значим в своей ВЧК, только и всего.
– Ты вне закона божьего и человеческого, чекист, – подмигнул я. – Уж для тех, кто помнит Крым и творившееся там, точно. Для тех, у кого там сгинули друзья, родичи, не успевшие эвакуироваться или поверившие вашим лживым словам об амнистии. Поверь, чекист, ты испытаешь на своей шкуре не меньше, чем Лабирский, Мелинсон. Анохин… А они очень сильно жалели перед смертью, что вообще родились на свет. И их мечтой было поскорее сдохнуть. Малая плата за тех, кого вы замучили в своих чековских застенках, но все же…
– Разочарую! У меня слабое сердце. Умру сразу после того, как начнешь со спины ремни резать. И не будет тебе моего архива!
Серьезный дядя, не спорю. Настоящий враг, умный, хитрый, изворотливый. Даже сейчас, понимая, что уже труп, пытается выскользнуть хотя бы из части уготованных ему неприятностей.
– Торгуешься?
– Да. Я не фанатик, между жизнью и смертью всегда выберу жизнь. Отдаю тебе архив, весь, а ты оставляешь меня в живых. Как гарантию дам подписку, что работаю на ваш Русский общевоинский союз года так с двадцать седьмого. Несколько донесений напишу, о чем именно, сам скажешь.
– Ну-ну…
– Да, напишу сейчас, они у тебя останутся. А ты мне еще одну пулю, но аккуратно, чтобы поверили, будто я без чувств после раны оказался и убийцы этого не заметили. Только вот тогда головы рубить перестань, иначе сложно будет мне от себя подозрения отвести, – витийствовал чекист, выплетая словесные кружева в попытках вывернуться. – А потом я уйду, оставив те самые доносы и подписку о сотрудничестве с РОВС. Потом отдам архив. Соглашайся, это хорошая цена за одну жизнь! Там много что интересного есть.
Ай да Руцис, ай да сукин сын! Единственный призрачный шанс в его положении, и он сразу же его успел заметить и пытается воспользоваться. Кто-то другой мог бы и купиться на сей трюк, поверить во все эти подписки и прочее. Но не я, не я! Он ведь что предложил? Датировать всю свою писанину начиная с двадцать седьмого года. Извините, но в криминалистических лабораториях не такие идиоты сидят, чтобы не понять, что чернила свежие. Результат же очевиден. Руцис на свободе и живой, я же… тут тоже все понятно.
Но лишние полчаса-час жизни он себе урвал. Наверно. Есть смысл как бы поверить, а под это дело вынуть из него то, чего в архиве может и не существовать, до чего придется добираться окольными путями. В общем, проверим, есть шансы.
– Допустим. Но тогда скажи мне, будущий «информатор РОВС», что ты знаешь об агентах ОГПУ, в РОВС внедренных? Про Скоблина и его женушку мне уже известно, хотя и насчет них дополнительная информация лишней не станет.
Неприятный сюрприз, да? Это я про то, что Руцис никак не ожидал того, что мне известно о Скоблине. Сейчас ему, борющемуся за собственную жизнь, было сложновато держать лицо. Вот и не удержал, показав тем самым, что про Скоблина знает. И хватило ума понять, что я это сразу заметил.
– Если вам и так известно про Скоблина, то что я могу добавить? И, может, меня развяжешь?
– Рано, – отрицательно покачал я головой. – Да и мне спокойнее. Не будете дергаться, если дергаться попросту невозможно. А насчет Скоблина известно многое, но не все. К примеру, нужна его агентурная кличка, личность вербовщика. Да и другие агенты, вами завербованные. Сейчас есть лишь догадки, хочется их подтверждения.
– У него и спросили бы!
– Не заставляй принимать тебя за дурака, Руцис! Ты совсем не такой. А Скоблин сейчас – канал для слива вам, чекистам, ложной информации. Нельзя его мелкими ломтями резать, хоть и очень хочется. Говори давай, если хочешь получить что-то более приятное, чем смерть, обставленную оч-чень неприятными процедурами. Ты ж из иностранного отдела, да еще озабоченный сбором компромата на коллег. Наверняка что-то да знаешь, слышал краем уха. Или по-хорошему у нас не получится?
Привязанный к креслу чекист изобразил недовольство, но ничего сверх оного. Понимал, что если хочет успешно провернуть свою идею с ложной подпиской, то перед этим надо делом доказать свою нужность и важность.
– Сейчас только слова. Остальное потом, – выдавил из себя чекист. – Часть есть в архиве, часть нужно будет достать у тех, на кого у меня компромат. Копии, не оригиналы.
– На другое я и не смел рассчитывать. Давай уже. Не делай вид, что ежика против шерсти рожаешь через известное место. Сам захотел свою шкуру спасти, вот и не привередничай.
– Скоблин, кличка Фермер, завербован своим бывшим однополчанином Петром Ковальским с предварительным влиянием жены. Сентябрь прошлого, то есть тридцатого года. Достаточно?
Я кивнул, подтверждая это. Действительно, подобной информации хватит для того, чтобы, при наличии желания, раскопать действия в то время Скоблина с супругой и найти компрометирующие генерала встречи с агентом ОГПУ. Благо личность его теперь известна. Дальнейшие действия очевидны. Надавить на Плевицкую, она женщина артистического склада, нервная и экспрессивная, к подобному стилю бесед не привыкшая. Сломается и выдаст всех и вся. Ведь предавший однажды, второй раз делает это куда легче. Сломанные души, что тут еще можно сказать.
– Одним Скоблиным вы не ограничились. Мало! Назови другие фамилии, чекист…
– Дьяконов Павел, тоже генерал, а еще и масон. Там, в этой среде, у нас позиции хорошие, потому было легко завербовать. Работал на нас еще с двадцать четвертого. Вы его подозревали, но он сумел оправдаться. Помогло знакомство с этим вашим Кириллом Владимировичем Романовым, целым великим князем, – издевательски процедил Руцис. – А он ведь лично принимал участие в похищении бывшего главы вашего РОВС, Кутепова. Руководил похищением Серебрянский Яков Исаакович. Были еще два его агента. Французские коммунисты. Имена…
– Сейчас запишу. На слух имена лягушатников плохо воспринимаю.
Та-ак, а вот теперь точно не забуду! Хорошие имена, в том смысле, что этих агентов не ликвидировали, аки отработанный материал. И с ними никто из боевиков РОВС церемониться точно не станет. Они просто исчезнут и очнутся в глухой деревне или в подвале одного из трущобных строений. Там и расскажут всю свою жизнь, исповедуются во всех прегрешениях в надежде на смерть быструю и не лютую. Остается лишь передать информацию куда надо, а это… самое сейчас сложное. Хотя не помещали бы и документы. Об этом я и поинтересовался у Руциса. Ответ последовал почти мгновенно:
– Прямых нет, только обрывки. Но могу достать его отчеты о похищении. Я многое могу!
– Хорошо. А из новых? Наверняка пытались кого-то внедрить «на перспективу», чтобы с низов. Вот как я у вас.
– Знаю только одного, – вздохнул чекист, понимая, что я отступаться не собираюсь. – Абрамов Николай. Сыночек Федора Абрамова, заместителя председателя РОВСа. Вот его мы и внедрили, чтобы «с низов» начал. А сейчас можно водички и покурить?
– Можно… А заодно и расскажешь, почему да как.
Развязывать я чекиста не стал, это очевидно, но напоить и сунуть в зубы прикуренную папиросу – всегда пожалуйста. Мысли же были заняты другим. Руцису все же удалось меня удивить. И кратенький рассказ о сыне белого генерала, истинного патриота России, заставил недоумевать еще больше. Это же надо было, зная своего отца и его вклад в борьбу с красной чумой, стать… вот этим.
Стать предателем своей крови, рода, при этом не получая от советской власти ничего, помимо положения «лишенца». Не понимаю!
А «лишенец» – это страшно. «Лишенцы» были, по сути своей, лишены практически всех прав, являлись людьми даже не второго, а третьего сорта по отношению к разным там «товарищам». Кому же досталось подобное клеймо? О, это отдельная матерная песня!
Как мне удалось выкопать в архивах ОГПУ, по переписи двадцать седьмого года их было более трех миллионов человек. Чудом оставшиеся в живых офицеры, священники, служащие Российской империи, занимавшие пусть самую малую, но все же ступень в табеле о рангах, купечество. И, само собой разумеется, члены их семей.
У них отняли всё. Объявленные «лишенцами» не могли получить высшее образование, часто фактически лишались права проживать в Москве и Санкт-Петербурге, нынешнем Ленинграде. Мало того, они не имели права получать пенсию и пособие по безработице. Дескать, если хочешь – иди с протянутой рукой, кончай жизнь самоубийством или просто сдохни под забором от недоедания.
Ну и тому подобные нюансы вроде запрета вступать в профсоюзы, ведь не члены профсоюза не допускались в руководство промышленных предприятий и организаций. Ах да, еще им либо не выдавались продуктовые карточки, либо же выдавались по самой низшей категории.