Владимир Положенцев – Рапорт (страница 4)

Нет, не за себя переживал Рябинин, за Врангеля, в котором он видел единственную надежду на спасение тонущей Родины. Равно как и, несомненно, генерал Шатилов, затеявший этот спектакль. Интересно, что с ним сделает барон, когда узнает о его «фокусе»? А с ним, с Рябининым, осмелившимся не выполнить приказ? Генерала сошлет в Константинополь, а его непременно расстреляет.

Петра вдруг взяла злоба: и на Шатилова, и на Краснова и на авиатора Коршунова. И так ему захотелось пристрелить его прямо в воздухе. Он сам, конечно, разобьется, ну и к лучшему, не надо будет носить на душе грех предателя. Он уже полез за наганом.

В этот момент Коршунов впервые обернулся, указал большим пальцем вниз, крикнул:

–Ряженое! До Покровского десять верст.

Облаков и тумана здесь не было совершенно, словно в летнюю погоду, если бы не ледяной, колючий, будто состоящий из стальных иголок ветер, бьющий в лицо.

Неожиданно облачка стали появляться невдалеке. Несколько раскрылись снежными бутончиками довольно близко. Грохнуло, ослепило. В фюзеляж стукнуло, потом еще раз. Коршунов резко бросил биплан в сторону и вниз, набирая скорость.

Кто бьет? Возможно свои, звезды на аэроплане так и не закрасили, думал капитан. Или большевики. Неужели так близко комиссары подошли уже к Таганрогу? Вроде, на днях их разъезды видели только под Дебальцево. Да, красная конница Буденного несется неудержимой лавиной. Правильно говорит Врангель: Ставку из Таганрога нужно немедленно переносить в Крым. Но Главком не торопится, видно и здесь все делает в пику Врангелю.

Вновь рвануло, уже спереди. Выбило крайнюю правую межкрыльевую стойку. Верхнее крыло наполовину обвисло, держась на материи, потом оторвалось. Ударило в хвостовое оперение, снеся стабилизатор. Аэроплан перевернулся вверх колесами. Давид Коршунов дёргался в кабине, словно к нему подключили электричество, видимо, пытаясь вывезти биплан из штопора. У самой земли ему это удалось. Как это ни странно, аэроплан, несмотря на сильные повреждения, пошел ровно над поверхностью, до которой было не больше ста футов.

От ужаса «воздушных горок» Рябинин даже вспомнил слова молитвы «Отче наш на небеси…» А авиатор Коршунов победно воздел правую руку – мол, видали, какой я ас!

В ту же секунду левое, неповрежденное крыло, и фюзеляж пробили пули. От края кабины Рябинина отлетел кусок фанеры, ударил в щеку, которую обожгло, словно в нее ткнули горящей палкой. Пули попали и в мотор. Из него повалил черный дым. Коршунов обвис, будто его подрубили, а мотор заглох. Теперь был слышен только свист воздуха, рвущегося вдоль «тела» подбитого «Лебедя».

–Эй,– окликнул Коршунова капитан, хотя и понимал, что тот убит или потерял сознание от ранения.

Внизу мелькали домики, сараи. Они становились все ближе. Аэроплан приближался к земле ровно, словно по рельсам.

Петр закрыл глаза. Ну что ж, так оно лучше. Теперь Петр Николаевич не обвинит его в предательстве. Может, еще на его могиле доброе слово скажет. Какая могила? Кто его здесь найдет? Разве что комиссары, которые обстреляли аэроплан и, возможно, убили Коршунова. Найдут и бездомным псам скормят.

Свист воздуха становился сильнее. Будто выходил газ из проколотого дирижабля. Пронеслась мимо церквушка, затем голые, бесснежные плодовые сады. Одним колесом биплан задел конек какого-то, видно, зажиточного дома и, клюнув носом, влетел в открытые ворота просторного амбара, забитого тюками соломы и бочками.

Надо же, успел подумать Рябинин, солому еще не отобрали ни наши, ни комиссары. В последний момент он увидел, как вяло вращающийся винт биплана врезается в перекошенное от ужаса лицо мужчины.

Когда открыл глаза, не сразу узрел белый свет. В кабине и во рту была солома. Очки заляпала кровь. Провел рукой по груди, проверяя целы ли ребра, она стала красной и липкой. Аэроплан, врезавшийся, видно, в плотный тюк соломы, смяв перед этим хозяина амбара, вошел в стену, оба его левых крыла отвалились. Из мотора шел уже не черный, сизый дым. На авиаторе Коршунове лежало изуродованное тело несчастного селянина. Глаза его были выпучены как у вареного рака, сломанная челюсть съехала в сторону.

В окопах Рябинину приходилось видеть и не такое, но теперь в мирном крестьянском амбаре, ему стало не по себе. Бывает, всё зависит от места. На фронте изуродованные трупы не вызывают никаких эмоций, а вот от покойников в гробу бросает в дрожь.

Он еще раз осознал, что жизнь человека мимолетна, подвержена самым неожиданным обстоятельствам и может закончиться в любой момент.

Пережив страх смерти, теперь смерти Рябинин уже не хотел. Только так и можно научиться ценить жизнь.

Давид Коршунов оказался жив. Капитан хотел проверить у него пульс на шее, но тот застонал, потом повернул голову:

–Да снимите же с меня эту гадость.

Труп хозяина амбара Рябинин стянул с кабины за ноги. Тот упал на землю, переломился пополам, будто в нем не было скелета. Авиатор попытался выбраться из кресла, но вскрикнул от боли.

–Видно, ногу перебило,– сказал он. – Не пойму только левую или правую.

Капитан влез на фюзеляж со стороны мотора, попытался вытащить Коршунова, но он обо что-то зацепился.

–Вам помочь? – раздался детский голос.

В воротах ангара стояла девочка лет 13-14 в длинной красной, в мелкий синий цветочек юбке, белой кофточке с длинными рукавами. На шее было несколько бус с крупными и мелкими разноцветными камнями.

–Здравствуй,– сказал Петр.

–Лабден, здравствуйте.

–Где твои родственники? – спросил капитан, не придумав ничего лучше.

Девочка кивнула на «смятый» труп мужчины. Она была совершенно спокойна и невозмутима.

–Это Янис, мой дядя. Мани сауц, я Илга.

–Янис? – спросил капитан, подозревая невероятное.

–Да, Янис Калныньш, я Илга Калныньш.

Не веря ни девочке-латышке, не своим глазам, спросил:

–Это село Покровское?

–Да. А это красный аэроплан? А как он называется? Вам помочь?

Сразу три вопроса к ряду от невозмутимой девочки, не относящиеся к гибели ее дяди Яниса, поразили Рябинина.

–А где твоя мама?

–Она умерла от тифа, тети воюет.

Хотел спросить за кого, но в данном случае это было бы бессмысленно.

–Так ты одна здесь?

–Теперь одна. Помочь?

Не дожидаясь ответа, Илга подбежала к аэроплану, влезла на фюзеляж, ухватила Коршунова за воротник, потянула. Да так сильно, что Давид захрипел. Видно, девочка была привычной к тяжелому крестьянскому труду, а потому имела немалую силу.

–Удушите, черти! – воскликнул авиатор.

–Он ругается, – сказала девочка, схватив Коршунова теперь за руку.

Капитан все еще удивлялся невозмутимости юной латышки.

–Не бойся, мы свои, белые. Я вестовой барона Врангеля. Слышала о таком?

–Конечно. Все знают черного барона. Чуть что, головы отрубает.

–Ну, это, сочиняют, он справедливый и добрый.

Сказал и внутренне вздохнул: добрый, разумеется, если хорошо поискать. Но справедливый, это правда. С точки зрения своей справедливости.

–Тебе не жаль своего дядю? – спросил он.

–Жаль,– ответила Илга. – Только зачем теперь горевать, раз он уже мертв. Ничего ведь не исправишь. Он уже с мамой и оба смотрят на нас. Ну что же вы, я одна не вытащу такого медведя.

Да, подумал Рябинин, сколько раз сталкивался с прибалтийской холодной непробиваемостью, но такое встречал впервые. А-а, вдруг догадался он, у девочки не все в порядке с головой, видно ее рассудок помутился после смерти матери.

Коршунова с трудом вытащили из аэроплана, отнесли в дом. Здесь нашлись йод и бинты. У авиатора оказалось рассечено пулей правое бедро, причем сильно. Девочка по-взрослому, без разговоров и опять же при полной невозмутимости обработала рану, перебинтовала её. Затем принесла штоф с какой-то настойкой, наполнила высокий фужер, протянула авиатору:

–Луудзу, пейте.

–Что это?

–Не бойся, не отравят, – ответил за латышку Рябинин. – Мы в гостях у того самого Калныньша, к которому и летели. Только он нас так нетерпеливо ждал, что сам на винт намотался.

Поняв, что черный юмор теперь не к месту, капитан сам поморщился от своей шутки. Но девочка восприняла ее спокойно.

– А я в чудеса не верил, – сказал Рябинин.– Нет, провидение все же существует.

Немного подумав, добавил:

–Все получилось так, как задумал генерал Шатилов: нас вроде как подбили и мы вынужденно сели в Покровском. Только продырявили по-настоящему. Ладно, лечись, Коршунов, а мне пора. Да, возвращаться к добровольцам не советую.

–Почему? – Коршунов выпил настойку, зажмурился: – Ах, крепка и хороша, злодейка. – Он блаженно откинулся на подушках, которые заботливо подложила под его голову Илга.

Говорить или не говорить правду Давиду? – задумался капитан. Убивать, конечно, Коршунова он не собирался. Он сделает все как надо Шатилову, теперь по вполне объективным причинам, но пачкать себя кровью невинного человека, он не намерен. Ишь, подполковник Краснов чего удумал. Он и меня с легкостью ликвидирует при случае, как ненужного свидетеля «битвы титанов». Только Коля глуп, как тетерев. Ведь и сам он теперь лишний свидетель.

И тут Петра озарило: нужно немедленно телеграфировать барону Врангелю о том, что аэроплан сбит, и он не может срочно доставить рапорт помощникам Деникина. Теперь отправиться в Ставку своим ходом. И наплевать на Шатилова вместе с Красновым. Он, ординарец, окажется чист перед командующим. А потом видно будет, рассказать ли барону о «хитростях» его окружения.