Владимир Положенцев – Империи в огне (страница 10)

-Нет и еще раз нет! - горячо воскликнул профессор. - Это все же Лифляндия, Курляндия, которые долгое время были под шведами, Ливонией. Народ здесь хоть и тоже темный, но не до такой степени, как в России. Да, красные и здесь подняли голову, развязали гражданскую войну, готовятся взять Хельсинки, но большевизм в Финляндии скоро будет задушен на корню. И сделают это... русские люди.

-Вы противоречите себе, Антон Алексеевич.

-Ничуть. Власть захватывает не толпа, она только инструмент, а элита. Кто царя заставил отречься, разве безграмотный крестьянин? Нет, это сделали дворяне, белая кость. Теперь концентрация русской интеллигенции в Финляндии, в силу разных причин, огромна. Тот же генерал Карл Густав Маннергейм. Он шведского происхождения, но последние цари у нас тоже были немцами. Генерал успешно бил германцев, разобьет и большевиков. Русские офицеры и многие солдаты подсознательно понимают, что этот остров, свободный от красной чумы, им предписано отстоять самим провидением. И они это сделают, не сомневайтесь.

Верховцев пожал плечами, попросил проводника принести французского коньяка и шоколада. Просьба была выполнена незамедлительно, но когда проводник разливал Мартель по рюмкам, поезд и без того еле тащившийся сквозь пургу, дернулся, заскрежетал колесами и замер.

Вскоре в вагон вошли человек пять: кто в офицерских шинелях, кто в кавалерийских бекешах, перетянутых широкими ремнями. На всех были одинаковые овечьи папахи с красной матерчатой полосой поперек. У некоторых и на рукавах были красные повязки. Все с винтовками. У первого вошедшего человека, который интенсивно отряхивал с себя снег, за кожаный военный ремень был засунут револьвер.

-Граждане! Я комиссар Красной гвардии Лютениц, - обратился он к пассажирам на русском языке без акцента. - Наша финская Красная гвардия ведет отчаянную борьбу с так называемым охранным корпусом, шюцкором, а по сути, с белой сволочью, которая собирается установить в Финляндии прежние порядки. На севере подняли головы монархисты во главе с Маннергеймом. Словом, нужна ваша помощь.

Оратор просунул голову в полуоткрытое купе Верховцева, втянул ноздрями терпкий запах шоколадной плитки.

-Вы тут в уюте и тепле коньячки распиваете, а мы на морозе, голодные и холодные бьемся за вашу свободу.

-Хотите выпить? - по-простому предложил профессор.

В купе заглянула еще одна голова.

- Hän ottaa Kusta, - сказал военный по-фински.

-Ничуть я не издеваюсь, - ответил спокойно философов. - Предлагаю из самых добрых побуждений.

-Он сейчас перестанет издеваться, Юнас, - сказал Лютениц и с размаху ударил профессора в челюсть. Тот ударился головой о фонарь на стенке, застонал, из уголка рта потянулась красная дорожка.

Верховцев машинально дернулся, но перед его носом оказалось дуло револьвера.

-Давайте не будем портить друг другу настроение. - Лютениц двумя пальцами взвел курок нагана. - Революция нуждается не в вашем коньяке, а в средствах. Понятно?

И снова комиссар объявил на весь вагон:

- Грабить, граждане, мы вас не собираемся, только соберем добровольные пожертвования. Подчеркиваю - добровольные.

- Несогласных будем застрелить, - уточнил Юнас. - Как в ВЧК в Петрограде. Имеем опыт-т.

-Погоди, Юнас. Каждый выкладывает половину от того, что у него имеется, - продолжал комиссар. - Буду лично проверять. Тот, кто обманет, будет наказан. Как в ВЧК, ха-ха... Ну, Юнас, здорово там тебя... Ну же, граждане, половина это очень гуманно и справедливо.

Комиссар Лютениц пошел по вагону собирать дань.

Верховцев уже потратил в общей сложности около 40 червонцев. Оставалось еще прилично, но отдавать деньги красным налетчикам, а по сути, бандитам, «на борьбу с белой сволочью», не хотелось. К тому же, не было уверенности в том, что они заберут только половину.

-Как вы? - обратился он к профессору, промокая ему рот носовым платком.

-Ничего, спасибо. Я сам.

Опять появилась голова Юнаса, обещавшая «несогласных застрелить, как в ВЧК»:

-Ну же, выворачивай свой карман и сундук, - обратился он к профессору. - Э-э, кажется, я где-то тебя видел...

-Сейчас будет тебе сундук, - пообещал финну философ. И еле слышно:- Еще никто и никогда не бил меня по лицу.

На его щеках появилась слеза. Капитан понял, что плачет Барсуков не от боли, от обиды. Тихие слезы перешли в всхлипывания:

-Никто, никогда...

-Давай, не надо плакать, как он не хочет расставаться с презренным металлом... Ха-ха, - заржал финн.

Антон Алексеевич достал из-под полки объемный кожаный саквояж, расстегнул дрожащими руками медные круглые застежки.

В следующую секунду Верховцев обомлел. Вытянулось лицо и у Юнаса. В руках профессора появился маленький американский браунинг, который за его размеры и калибр 6,35 называют «дамским».

Выстрел прозвучал, как хлопок в ладоши. Юнас открыл насколько возможно рот, глаза его стали вываливаться из орбит. Финн медленно завалился в купе к ногам профессора.

Верховцев похолодел. Это уж точно конец. Всего чего угодно он мог ожидать от скромного с виду философа, но такого...

-Вам, профессор, в психическую больницу надо, - выдавил он, наконец. - Как говорил мой знакомый моряк - бросай якорь, идем на дно. Что же вы натворили-то, Антон Алексеевич?

-Он ударил меня по лицу...

-Так не Юнас же, а Лютениц! Эх, а с виду приличный человек. Прям, двуликий Янус. Дайте-ка.

Капитан с трудом разжал пальцы философа, забрал браунинг.

-Что там, Юнас? - раздался из коридора голос комиссара. - Кто-то не захотел расстаться со своим золотом? Ты же знаешь, после контузии не выношу стрельбы, ножом тихо, быстро и надежно.

В проеме двери вырос Лютениц. Из-за жары в вагоне от нагретой «буржуйки» на его лбу выступили капли пота.

Капитан натренированной рукой выхватил из-за пояса комиссара револьвер, два раза выстрелил ему в грудь. Лютениц рухнул на тело Юнаса. Профессор брезгливо одернул ногу, на которую легла голова красного бандита.

Выскочив в коридор, Верховцев в момент определил, где остальные «гвардейцы». Один у дальнего купе, рядом с натопленной до предела печки, видно, отогревался. Двое других обчищали пассажиров с противоположной стороны, через два отсека от них.

С левой руки, из браунинга, капитан выстрелом в затылок уложил «замерзшего» гвардейца, остальные получили по две револьверные пули. В этот раз в вагоне никто из пассажиров не завизжал - перегорели страхом. Верховцев припал к окну.

Сквозь пелену снега было трудно что-либо разглядеть. И все же удалось увидеть, что остальные красногвардейцы, вместо того, чтобы ворваться в вагон и жестоко отомстить за своих товарищей, громко о чем-то кричат, указывают в сторону леса на холме. Затем они резко вскочили в седла, помчались прочь.

Буквально через минуту перед окнами появились другие всадники, не менее полусотни. Одеты, как и красные, но на некоторых были офицерские фуражки, застегнутые лямками через подбородок.

В вагон, отряхиваясь плетками, вошли двое. Первый - низенький, с типично кривоногими для кавалериста ногами, постоянно чихал и стучал по дверям купе кулаком, идя вдоль коридора:

-Вам повезло, граждане, мы спасли вас от красных бандитов. Угроза миновала, вы скоро продолжите свой путь.

Второй - высокий, холеный, похожий на гусара офицер, снял заледеневшую фуражку, прислонил через нее руки к горячей буржуйке:

-Славно тут у вас, тепло, только трупов много. Кто это такой храбрый среди вас оказался?

Верховцев сразу его узнал. Удивился? Скорее, нет. Это в мирное время гора с горой не сходится, а на войне, когда всё в броуновском движении - милости просим, мы вас не ждали, и вы нас тоже, но военных дорог не выбирают, они выбирают нас, если перефразировать писателя О, Генри.

-Душа моя, Лирик, ты ли это? - искренне обрадовался Верховцев, не надеясь уже на спасение.

Ротмистр Шеншин обернулся и тут же расплылся в широченной улыбке:

-Ба, да сегодня день веселых встреч. Сашка, Верховцев! Как я рад! А мы сначала вот с красным отрядом невзначай встренулись. Это красная банда Лютиница. Думали подловить его под Куусанкоски, а он вон в лесах Хя-ямеэнкоски разбойничает. Вот ведь язык, свой сломаешь вместе с зубами. Это ты что ль их покрошил? Сразу видно руку героя. А помнишь, как мы колбасников под Шампанью в блиндаже их же огнеметом пожгли? А? Ха-ха.

Ротмистр, которому этот фронтовой эпизод, видно, не давал покоя, полез обниматься, обмусолив капитану не только щеки, но и уши. Верховцев не сопротивлялся — ради спасения, пришедшего в лице Шеншина, можно и потерпеть.

-Вон он твой бандит Лютениц, - кивнул капитан на тело красногвардейца, освободившись, наконец, от ротмистра.

Тот поддел тело сапогом, повернул мыском закаменевшее уже лицо.

-Точно он, гад. Они, красные, как Хельсинки взяли, так и пошли гулять бандами по всему югу. И сюда добрались.

-Хельсинки взяли?

-Да, на днях. Хорошо, что ты в Лахти подался.

-А ты-то теперь кто? - спросил Верховцев.

-Командир отряда гражданской стражи, шюцкора. Слышал о таком?

-Приходилось.

-Я тогда, весной 1917 в Финляндии остался, не поехал в Петроград. Россия пропала, я это еще тогда... ну в том вагоне» понял. Немцы страшную наркотическую отраву в виде коммунизма в Россию запустили, а наш человек любит верить сказкам. Впрочем, это, кажется, ты сам говорил, но мудрые слова повторять не грех. Финляндия еще не потеряна, у нее другой эпос. Понимаешь меня? Но шюцкор тоже временная организация. Вся сила в армии генерала Маннергейма. Говорят, у него уже 70 тысяч под ружьем, полно наших русских офицеров и солдат. Я тоже к нему с отрядом подамся. Давай со мной, а Сашка? Красных под орех разделаем. Или у тебя другие планы?