Владимир Покровский – Фальшивый слон (страница 5)

Я глупо кивнул, не зная, что сказать.

Но вообще-то я, и правда, человек совестливый. Не в этом моя беда, но, как я понимаю, в этом моя загвоздка. Я мог прямо сейчас написать статью об Эдуарде и, соответственно, забыть о нем, как о страшном сне, я всегда моментально забываю уже написанные статьи. Только мне надо было понять, прощупать собственными глазами, прежде чем написать, я типа честный журналист, и это встречается, поверьте, не так уж редко, по крайней мере, не на ТВ. Потому я напросился к чайнику в гости. Он сказал, буду рад ждать вас завтра часикам к десяти. И на немыслимом бумажном обрывке записал адрес. А был уже вечер, потому мы пожали друг другу руки и направились в адреса — он в свой, я в свой.

Дома Катя устроила мне скандал умеренной баллльности, я так и не понял, за что, да, собственно, и так было бы понятно, если подумать, потому что Анечка прихворнула, а, значит, надо было что-то решать.

Вот тут-то и началось.

Допереключение 3.

Входит Лысый

То есть сначала все было нормально. Когда я к Эдуарду приехал, он почему-то стоял на стремянке посреди комнаты в своей неизменной, предельно кретинской шляпе и кушал сырок «Дружба», уж не знаю, где он раздобыл такую древность. Я так же не понял, что ему понадобилось на стремянке, но это потом уже стало неважно. Комната была грязной и темной, загромождена старым хламом типа серванта, шкафа, лежанки (иначе назвать не могу) и растрескавшегося обеденного стола, на котором был водружен не самый новый, но и не самый древний компьютер.

— Жду вот сестру, а она не приехала. Она должна родить через полтора месяца, а вот не приехала почему-то, — со стремянки сообщил Эдуард.

Удрученный сказанным, я уныло кивнул — мы, журналисты, вообще перегружены никому не нужной информацией.

— Она у меня в Дмитрове живет, а там, сами понимаете... Хотя, — задумчиво продолжил Эдуард, подняв глаза к потолку и отведя сырок в сторону наподобие уже понюханного цветка, — я, знаете, не уверен.

Тут он опасно перегнулся ко мне, поставив стремянку в состояние неустойчивого равновесия, и с большой доверительностью добавил:

— Хотя, вы знаете, я не уверен, что у меня вообще есть сестра. Я даже не уверен, что есть Дмитров.

Во попал, подумал я про себя, кивая Эдуарду уже с совершенно понимающей улыбкой и напряженно размышляя о том, как мне отдать ему его доллары, уже частично потраченные.

Докушав сырок, он слез, наконец, со своей стремянки и пригласил меня, естественно, на кухню, вычищенную до стерильности, но очень маленькую, где стал объяснять по новой свою идею. Он, кажется, понял, что меня испугало его упоминание о сестре.

Но на кухне меня вот еще что смутило. Около холодильника стояла его сумка на колесиках, распахнутая, и из нее, чуть не падая на пол, выпирали купюры. Толстые пачки купюр, евро, доллары и наши, в купюрах достоинством по пять тысяч. Много купюр, очень много, я подумал, что миллион, а то и больше, — это не вязалось с нищетой квартиры и явным умопомешательством ее хозяина. Эдуард поймал мое удивление, посмотрел на сумку и очень доходчиво объяснил с фальшивым смешком: «Да это так! Не обращайте внимания».

Он по-быстрому сгоношил чаю и попытался соблазнить меня яичницей с помидорами — я, естественно, отказался, и, показалось мне, я его этим огорчил чрезвычайно, на секунду даже слетела с его лица всегдашняя очаровательная улыбка, но разве что на секунду.

Звякая чайной ложкой, ослепительно залитый оконным снегом, он снова принялся объяснять мне суть своего открытия — кивая вежливо, я зевал.

— Вот, — вдруг сказал он, — это вам уже не кидание монетки, это компьютерный шум, который я могу организовать во что-то понимаемое, это уже что-то очень серьезное.

Схватил меня за руку, оторвал от чая, который мне именно в этот момент очень захотелось допить, тем более что конфетки были мои любимые, «Мишка на севере», поволок обратно в свою захламленную гостиную, к растресканному столу, на котором стоял компьютер. Заполошно стал колдовать над клавиатурой, почти не взглядывая на монитор, вот, смотрите!

Ничего поначалу не было. Уж не знаю, что за программу он поставил, он позабыл объяснить, сам увлеченный, но думаю почему-то, что это был какой-то навороченный генератор случайных чисел. На экране замелькали то значки, то буквы, то какие-то иероглифы, то меленькие картинки — ну, вы знаете, откройте любую программу через Fз, вы их увидите, то есть ничего, абсолютно ничего интересного.

Поначалу.

Я уж решил недоумевающе кашлянуть, как вдруг заметил («Смотрите, смотрите!», — крикнул мне Эдуард), что картинка на экране меняется, что все больше на ней появляется русских букв, расставленных, разумеется, беспорядочно.

— Ввввот! Вот оно! Опять! — крикнул чайник.

По экрану бежали только русские буквы.

— Видите? Видите, а?!

Я, конечно, видел, но впечатлен особенно не был — ведь я не знал, что за программу записной чайник Эдуард Мужчин мне демонстрирует.

А потом, потом буквы начали складываться в слова.

— Прекрати! — сказал генератор случайных чисел. — Немедленно прекрати занихпыстфавумться этим!

И черная картинка. И снова китайский шум.

— Вот, видели? — крикнул на истерике Эдуард. — Он со мной говорит!

— Кто?

— Откуда мне знать?! — возмутился он. — Генератор случайных чисел, Бог вероятности, еще кто-то, он со мной говорит, не в первый уже раз и все время предупреждает, прямо я уже и не знаю.

Я так подумал, товарищи. Программа, о которой я ничего не знаю, выдала при мне какое-то предостережение, да и Бог с ней, но все-таки. Я так подумал, что играть с вероятностями, пусть даже на уровне подбрасывания монетки, не стоит, что вероятность в конце концов отомстит, даже страшно стало.

Вот тут-то бы и надо было слинять.

Но мне было заплачено шестьсот долларов, и я совершенно не был настроен эту сумму кому-нибудь возвращать.

Короче, сразу после того, как Анечка выздоровела и была благополучно отведена в садик, я еще раз к нему пришел. На свою голову. Не шла из той головы серая сумка на колесиках, еврами, долларами и рублями набитая под завязку.

Стремянки не было, Эдуард был страшен. Что-то мучило его, за голову все держался. Провел на свою кухню антисептическую, усадил напротив себя, начал что-то вещать, и вот тут раздался звонок.

Эдуард несколько удивился, погодите, я сейчас, странно, сестра еще только в пути, и пошел открывать дверь.

Раздался грохот, потом какой-то ужасный шмяк и на кухню ворвались конкретные такие братки, числом три.

— Здрассь! А вот и мы!

Вволокли Эдуарда, стонущего, бросили на полу.

Все было настолько глупо и нереально, что мне даже расхотелось смеяться.

— А вот теперь мы с вами поговорим!

Гоготали, сволочи лысые.

«С вами» — это они не из вежливости к Эдуарду сказали, это они и меня имели в виду. Подошел ко мне один, я вжался в угол, испуганный.

— Спокойно, спокойно! И с тобой сейчас разберемся.

Эдуард лежал около холодильника, над ним остальные двое нагнулись, ладонями о колени оперлись. Он то как раз испуган совсем не был, не то, что я, лежит, гляжу, смотрит в потолок злобно, и такая досада в его глазах, ну, совсем не тот Эдуард.

А те шляпу с него сорвали, под ней вот эта вот кипа его.

— О! Гляди! Яврей!

Все трое были лысыми. Точнее, по-настоящему лысым был только один, его лысину выдавала мелкая курчавая растительность над ушами, остальные были просто выбриты наголо. Натуральные братки из девяностых, разве что в черных цивильных костюмах, выдающих их принадлежность к секьюрити. Были эти двое бритых похожи, как близнецы, с туповато-серьезным выражением лиц, и единственное различие между ними, которое я умудрился заметить в тогдашней панике, состояло в том, что у одного серьга торчала в левом ухе, а у другого — в правом. А так... даже эти серьги, и те были совершенно одинаковыми золотыми колечками.

Третий, который лысый, выглядел их начальником и, в отличие от братков, имел очень примечательное лицо. Огромные и оттого кажущиеся грустными, но на самом деле не грустные, а просто очень внимательные глаза, широченный рот, который я для себя называю «лягушачьим», часто складывающийся в горизонтальною улыбку, от которой мороз по коже... Высок, сутул и как бы черен. Мне он напоминал хищную птицу, выжидающую момента, чтобы напасть.

Все трое, чуть запыхавшись, сгрудились над Эдуардом; он лежал на полу между балконной дверью и холодильником, занимая порядочно места, и я сейчас вообще не понимаю, как мы все пятеро могли уместиться на его микроскопической кухне. Потом по знаку Лысого, бритоголовый с правой серьгой молча повернулся ко мне, я так понимаю, что для страховки, потому что на меня внимания больше не обращалось, разговор шел с Эдуардом; тот досадливо разглядывал потолок. Под глазом его наливался синяк; страха, впрочем, не выказывал вовсе, одну только, повторюсь, досаду, что-то типа «ну вот, опять, как же мне все это осточертело!».

— Ну что, гадина? — медленно и вкрадчиво проговорил Лысый, вглядываясь в него своими огромными пятаками. — Думал, нагреешь наше казино на пятьдесят штук, и тебе это так сойдет? Думал, не найти нам тебя в нашем огромном городе? А вот нашли, как видишь!

— Ага, в самую точку, — радостно подтвердил бритый с левой серьгой. — От нас, это, бесполезняк прятаться.