Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 21)

— И что это все значит? — спросила она. — Ты теперь на работу не ходишь и только в каморке своей сидишь?

— А я отгулы взял, — сказал Моргунов, морщась. — Давно ты здесь?

— Не знаю. Час, полтора... Ты сидел там, как мертвый. Пару раз табуреткой скрипнул, один раз охнул как-то нехорошо.

— И ни разу не зашла?

— Нет. Чем ты там занимаешься? Ты поэт? Сочинитель?

— Вот уж нет! — Моргунов горько усмехнулся. — Нет у меня таких талантов. Мне даже в школе сочинения всегда на тройку натягивали.

— Так что ж ты там делаешь?

— М-м-м... А я играю в компьютерную игру.

— В компьютерную игру? При выключенном компьютере?

— Да. Это такая игра. Компьютерная. Честное слово.

— И что ж ты там делаешь, в той игре? Огурцы выращиваешь? Цветочки?

— Нет, это очень страшная игра. Кровавая.

— Надо же! — сказала Аня, встала с кресла и, больше ни слова не говоря, направилась к себе в комнату. Моргунов проводил ее глазами.

У Ани была странная особенность, какой Моргунов не замечал ни у одной другой женщины — она была удивительно доверчива, принимала на веру любые объяснения Моргунова, какими бы нелепыми они ни были (он иногда вынужден был приврать). И ведь не глупа была, умела складывать два и два, и даже складывала, бывало, и в нужный момент, много позже, когда ей требовалось немножко поглумиться над мужем, она прекрасно давала ему понять, что объяснения его не приняты и она восприняла ситуацию именно так, как ее и следовало воспринять. Но это случалось редко и много позже, а в момент вранья Моргунов (тоже, кстати, не самый полный дурак на свете) был всегда стопроцентно уверен, что его объяснение принято и Аня им вполне удовлетворена.

Это было что-то похожее на оруэлловское двоемыслие, с министерством правды, глубоко сидящим внутри жены. Эта и другие особенности Ани, которые делали ее особенной, не похожей ни на кого, и было главным, за что ее любил Моргунов и без чего он уже не мог обходиться. Правда, сейчас, уходя, она сделала непонятное движение плечом — то ли не поверила, то ли поверила но с досадой... Это было какое-то очень ироническое движение плечом.

В дверях она остановилась и, не оглядываясь, спросила:

— И что, ты проиграл в той игре?

— Выиграл, — сказал Моргунов. — Это было ужасно.

— Тебе не понравилось? — она стояла, застыв в двери.

— Не знаю.

И опять движение плечом, теперь уже удовлетворенное, и она ушла.

— Я ни хрена не понимаю свою собственную жену, — сказал себе Моргунов. — Я ж не хотел туда возвращаться.

Морган совсем не помнил, как они грабили остальную страну. Помнил, что что-то приказывал, помнил, что куда-то ходил, то на лодках, то на лошадях, то даже на мулах, но в единое целое все это как-то не складывалось. Приказывал, а Квемелин кивал одобрительно.

Еще он помнил взятых заложников. Пытки местных богачей он разрешал, и пытки были ужасные, но он их просто разрешал, смотреть отказывался, хотя все равно они ему снились потом, он вскакивал, как подстреленный. От заложников он требовал одного — выкупа. Помнил, как добрались до местечка Крус-де-Хуан-Гальего, где река стала слишком мелкой, и пришлось оставить там все корабли, отправленные от крепости Чагре. Туда же пираты, возвращавшиеся с Южного моря, привезли с собой с островов Товаго и Тавагилья группу пленных, и вот тогда он увидел среди них ее, эту женщину. Жена богатого купца, молодая, красивая, да не просто красивая, а самая красивая, которая только может на свете быть.

И, главное, у нее тоже была необычность, как и у Ани, Морган даже представить себе не мог, что в компьютерной игре может вдруг возникнуть подобная необычность. Это, конечно, была не Аня, совсем другая...

Квемелин сказал тогда Моргану:

— Вам бы лучше отпустить ее, у нее муж.

— Ты не понимаешь, — ответил Морган.

Он с ней то галантно на пианинах играл, то прямым текстом предлагал в койку, но она ни в какую, не дам и всё. А он прямо весь из себя выходил, так влюблен был. Он ее домогался. И домогся бы, если б не родственники. Те к пиратам Карибского моря вскоре прибежали и выкуп за нее дали, хотя Морган запросил несусветную сумму — пятьсот реалов, наличными и в мелких купюрах. Морган деньги взял, хотя потом огорчался.

— Надо было тысячу запросить, — сказал он как-то своему Квемелину. — Тысячу они бы наверняка пожалели.

— Я думаю, они и пятьсот сейчас жалеют, — ответил Квемелин невпопад. — Особенно, полагаю, муж.

— Ты на серебро можешь эти пятьсот обменять? — спросил Морган.

— Аск! — сказал Квемелин. — Но я в доле.

Так бы и убил гада, подумал Морган. Он обаятельно улыбнулся и ответил Квемелину по-квемелиновски:

— Аск, дружище!

Он потом думал и думал - вот есть у меня жена, которую я люблю и без которой я не могу. И есть вот эта женщина, волшебная женщина, чудо из чудес, но я без нее могу, не то, что без Ани.

И знал, что врет себе. И грустил. Оправдывался тем, что это просто компьютерная игра.

Дальше — просто. Вернулись к крепости Чагре, с громадной добычей, с просто-таки ужасно громадной добычей. Еще раз уточнили, что кому положено из добычи, каждый возрадовался, «не знаем, как и пропить!», Моргану от доброты сердечной предложили десять дополнительных долей, потому что он вроде как ничего от панамского похода не получал, но Морган отказался великодушно.

А над крепостью Чагре все так же висела туча то ли чаек, то ли индеек, которые молча и страшно дожидались своей поживы.

Все награбленные сокровища Морган хранил у себя на флагманском корабле и никому не давал до них прикасаться, кроме самых надежных людей, которые на своей надежности потом очень хорошо поживились.

Довольно часто, а погода стояла хорошая, ни тебе ни дождей, ни ветров сильных, только, правда, жара, Морган выходил из своей каюты и направлялся по палубе туда, где под бдительной охраной содержались сокровища. К ящикам с серебряными слитками он даже не подходил — они оценивались демпингово, по двести реалов штука, хотя это тоже были очень тогда хорошие деньги, — а шел всегда туда, где стояли туковые бочонки с драгоценностями. Драгоценности шли в тот раз совершенно уже за бесценок.

Морган подолгу копался в этих бочонках, хотя, по пиратским понятиям, это было запрещено даже ему, но кто же мог возражать Моргану? Любовался — камни в золоте завораживали его. Долго выбирал, вытащил наконец недорогую, но старинную брошку — изысканное золотое сердечко с морщинками и с маленьким изумрудом в центре.

— То, что надо, — сказал из-за плеча Квемелин.

Наконец, решили, как делить добычу, и постановили сделать это с завтрашнего утра. Французы были очень недовольны, но их было намного меньше, чем англичан. А ночью, когда все тысяча восемьсот пиратов предавались пьянству, пели во все горло, дрались насмерть и истошно признавались в любви, то есть впали в алкоголическую тоску, Морган приказал капитану Фриче снимать флагманский корабль с якоря и отправляться к Северным берегам. Фриче изумленно повел глазами, крякнул, но приказание выполнил. Он что-то в этом роде подозревал, потому что его матросам заранее под страхом смерти запрещено было в тот день спиртное, так что половина его экипажа на ногах все-таки держалась.

Французы погнались было, о трех кораблях гнались, но на выходе из бухты отстали — слишком неравны были силы, все-таки флагман, все-таки сорок четыре пушки.

Морган вошел в свою каюту, украшенную, как самый великий из всех музеев, и сказал Квемелину:

— Подожди, я сейчас.

Уперся лбом в окошко — там была фосфоресценция спящего моря. Квемелин молчал выжидательно. Потом Морган переоделся.

— Пошли.

Квемелин толкнул пальцем незаметную дверь в стене между голландскими картинами, там был тамбур, освежающе холодная темнота. Шум моря пропал и Моргана, как всегда, передернуло. Дальше шла еще одна комната, совершенно неинтересная и даже без мебели, но в этой комнате была еще одна дверь, которую Квемелин открыл.

— Сюда.

— До встречи, Александр Олегович.

— Ты все-таки молодец, парень, — сказал Квемелин, однако грусть была в его голосе, Морган даже не оглянулся. — Но я тебе говорил — если что отсюда унес, не вернешься больше.

— Я знаю.

Он на цыпочках пробрался от каморки до входной двери, зачем-то спустился по лестнице до двери в подъезд. У почтовых ящиков тусовались наркоши, приятели Нинки с третьего этажа, Морган вызвал лифт, тот загудел предынфарктно, но все-таки поднял его на нужный этаж, он благополучно вошел в квартиру.

— Это ты? Как дела?

— Все нормально. Мне никто не звонил? Господи, погода какая!

Аня уютно сидела в кресле, читала. Протянула для поцелуя лицо.

— Сирпрайз! — дурацким голосом сказал Морган и предъявил на ладони брошку.

— Ой, какая прелесть, Генечка! — выдохнула она восторженно и тут же посуровела. — Деньги тратишь, а за квартиру не плачено. Поди, посуду помой!

На самом деле грязной посуды на кухне не было, это у них была такая присказка семейная, обозначающая, кто в доме хозяин.

— Сейчас, только переоденусь.

Хозяин прошел в темный кабинет, лбом уткнулся в окно.

Там была фосфоресценция спящего моря.

За спиной стояла жена.