Владимир Покровский – Чертова дочка. Сборник. (страница 20)

Потери оказались не такими уж и большими — десять трупов и восемь тяжелораненых. Ничто по сравнению с коровами.

— Если б ты знал, Экс, — сказал как-то Моргунов (называть Квемелина его несуществующей фамилией он отказывался решительно, Сашей или Александром звать его было тоже как-то нефинтикультяписто из-за мефистофельского имиджа, поэтому, памятуя о «Пиратах Америки», он почти с самого начала стал звать его Эксом; Квемелин, кстати, не возражал), — до чего мне не хватало все эти дни той двери в каморку из каюты моего адмиральского корабля! Как мне хотелось хотя бы на полчасика припасть к нашему холодильнику!

— Ой, я с вас тащуся, дорогой сэр капитан лорд-адмирал, — сказал на то Квемелин с откровенной насмешкой. — Так вы, значит, так и не догадались, что дверца эта всегда при вас, когда я при вас? Ну, это просто даже смешно!

Скушав оскорбление и переварив новость, Морган спросил:

— И где ж сейчас эта дверца? Я хотел бы в нее войти.

— Да хоть где угодно! Да хоть этот вход в вот эту палатку! Уходите хоть на год, а задумаете вернуться, в эту же секунду и вернетесь, будто никуда и не уходили.

Он указал рукой на палатку Моргана.

— И ты молчал?!!!

Когда он вышел из каморки, в комнате было темно. Он включил свет, огляделся — одиннадцать тридцать. Вечер, почти ночь. С этими карибскими путешествиями никогда не угадаешь, в какое время вернешься, Экс говорил. Было бы хорошо, если бы это был тот же день, в который и ушел, а не через неделю.

Моргунов осторожно сел на диван, диван скрипнул, и тут же послышались шаги Ани.

— Интересно, как ты вошел? — спросила она, остановившись в дверях. — Я совсем не слышала.

— Я старался, — сказал Моргунов. — Думал, ты спишь.

Она не поверила, но другого объяснения у нее не было. Прямая, напряженная, скрывающая волнение. У них был давний договор — доверять друг другу, потому что не только супруги, но и друзья. Даже в первую очередь друзья. Но Моргунов почувствовал желание хоть как-нибудь объясниться.

— Затащили меня, понимаешь, в забегаловку, отметить им надо было.

— То-то я слышу, спиртным пахнет.

— Рому стаканчик...

— Хорошо хоть не водки. Ты же не пьешь! Что, совсем не мог оказаться?

— Ну, как-то... неудобно было отказываться.

— Ну, конечно, чего же еще ожидать от тебя было. И этот монструальный Саша тоже там был?

— Тоже, — соврал Моргунов.

Показалось ему в этот момент, что во взгляде жены сквозь обычное досадливое пренебрежение пробилось какое-то теплое чувство. И Моргунов снова возревновал.

Что ж, посмотрим, что будет дальше, недовольно подумал он.

А дальше была Панама.

Их, конечно, ждали. Как и обещал президент Панамы, дон Хуан Перес де Гусман, к их приходу приготовились наилучшим образом. С холма, на котором укрепились пираты, им прекрасно были видны закрывшие собой город войска. Сверкали кирасы, развевались знамена, били барабаны — настоящий парад!

— Странно, — сказал Морган, — а где быки?

— Какие быки? — спросили его.

Перед уходом из дому он еще раз перечитал эпизод из «Пиратов Америки», касающийся взятия Панамы. Он уже в третий раз перечитывал Эксквемелина и каждый раз удивлялся тому, насколько менялись описания в этой книге. Но если сначала он грешил на собственную память, то теперь был точно уверен — менялась сама книга, а не его память. Но при взятии Панамы каждый раз упоминались быки, полуторатысячное стадо быков, которых защитники города должны были погнать на пиратов, рассеять их ряды, а затем окончательно добить их превосходящими по численности регулярными войсками Панамы.

Идея использовать быков в качестве танковой прорывной силы была вполне любительской и неосторожной, что и показали последующие события, описанные Эксквемелином. В обоих случаях, описанных в «Пиратах Америки», быков поворачивали назад и на их спинах пираты врывались в город.

— Вот они! Наконец!

Середина строя разошлась в стороны, открыв путь резво мчащейся бурой массе.

— Стреляйте в них! — срывая голос, заорал Морган. — Стреляйте изо всего, из чего можно, зажигайте стрелы и тоже стреляйте!

Вожаком у этого жуткого стада был громадный бык, супербык, из тех, кого на корриды не запускают. Он был огромен, как танк, и так же непрошибаем — стрелы отскакивали от него, как игрушечные, пули... пули, наверное, все-таки пробивали кожу, но особенного неудобства, похоже, не вызывали. Он мчался и мчался и, казалось, ничто не могло остановить его, и остальное стадо послушно мчалось за ним.

— В вожака, в вожака стреляйте! — Моргунов уже начал впадать в панику. Он не понимал, что делать с этим быком.

И вдруг он встал. Встал, угрожающе покачивая низко опущенными рогами, роя землю передними копытами — но встал.

— Стреляйте!

Залп следовал за залпом, но бык стоял, в любую секунду готовый снова ринуться на врага. Рядом с ним, «плечом к плечу», стояли еще полторы тысячи быков, и они только ждали сигнала, чтобы не разбирая дороги ринуться вперед.

Пираты давно заметили за новым, почти всегда трезвым Морганом пугающую особенность — если в глазах его, в позе его вдруг выказывалась нерешительность, слабость и даже что-то наподобие панического страха, то в следующую секунду жди чего-то ужасного. Так было с расстрелом Раймона Беззубого, так случалось и позже. И теперь Моргана буквально затрясло от страха и нерешительности. Но в следующий же момент их предводитель укрепился взглядом,нацелил его на быка и, расставив широко руки, помчался на него, крича дико, хрипло и неразборчиво.

Ничего подобного этому безумному эпизоду ни у Эксквемелина, ни у прочих историков карибского пиратства не было и в помине, никто, даже самый безумный матадор не смог бы представить себе такого — у Моргана была сабля, был нож острейший, пистолеты торчали по обе стороны широкого пояса, но ничего такого обнажить он даже и не подумал, он мчался к быку, чтобы уничтожить его голыми руками.

И так страшен был Морган в своем безумном стремлении, таким угрожающим был его дикий нечеловеческий рев, и, что супербык не выдержал и, тяжело подпрыгнув на всех четырех ногах, повернул назад, увлекая за собой все остальное стадо.

И дальше все пошло не так, как писалось в книжке Эксквемелина. Быки не помчались на защитников Панамы, не сломили их строй, а вместо того ушли в сторону от места сражения и принялись мирно щипать траву. Лишь супербык время от времени озирался, как бы разыскивая Моргана — ему, похоже, очень не понравилось, что кто-то сумел его испугать, он не понимал, что с ним такое произошло.

А бой покатился своим чередом, стремительный и страшный. Сопротивление панамцев было мгновенно сломлено, они ничего не смогли противопоставить пиратской оголтелости, конница тут же была разбита наголову: большинство всадников было убито, остальные бежали. Здесь, кстати, главную роль сыграл батальон из двухсот французов, которые лучше всех могли обращаться с ружьями; отличилась среди них и команда с «Тулузы», тем самым избежав штрафа и заработав себе десять обещанных моргановских долей...

Испанцы, избежавшие гибели, ушли в город, спрятались за хорошо укрепленные баррикады и там, наконец, встретили свою смерть. Все было так стремительно, неизбежно, Моргунов уже сам не помнил себя, мчался вперед со всеми вместе. Квемелин, который все время держался рядом, пытался как-то удерживать его: «Ты же Морган, ты адмирал, ты командовать должен!».

— Отстань! — хрипел Морган и снова мчался вперед. Вокруг оглушительно бухали мушкеты. Морган тоже побаловался ими, Квемелин был тут как тут, подавал свежезаряженные, это немного Моргана развлекло, но разве только немного.

Бабах, и нет проклятого испанца, еще бабах, и проклятой испанки нет, кровь брызнула, по щеке задела, эх, как хорошо было стрелять, пусть даже из такого древнего и несовершенного средства. Насладился Морган, даже поморщился.

Саблей Морган не пользовался, хотя и умел, специально ходил тайком от матери к одному фехтовальщику еще в юности, но тот выучил его такому стилю боя, который пиратам Карибского моря не очень нравится, оборонительный стиль по местным меркам, а вот ножом... ножом наш Генри, оказывается, умел, и что откуда взялось? Он прямо волком рассекал глотки, кровь фонтанами, глаза встрах.

В полубеспамятстве подумал вдруг он, что как было бы хорошо, если б его убили сейчас, чтобы он такой, весь в крови и ярости, оказался в своей каморке, а рядом чтоб Аня, но все пули и стрелы летели мимо, он был словно заговоренный...

Панаму подожгли, хотя это и напрасно было — без пожаров много можно было бы дополнительных трофеев собрать, но уж очень рьяно сопротивлялись испанцы. Люди говорили, что Панаму приказал поджечь Морган, но он такого не помнил.

Когда уже догорал город и вечер склонялся к ночи, Морган, сидя на каменной скамье в дочиста обобранном соборе, сказал вдруг Квемелину:

— Экс, я очень хочу домой, к Ане.

— Не вопрос! — ответил ему Квемелин. — Только надо будет переодеться.

Он сидел теперь в своей каморке, и табуретка казалась ему такой же жесткой, как та каменная скамья, и запах гари не выветрился, и кровь чужая намертво въелась в поры, и так это было ужасно думать, но не думать было еще ужаснее. Он тяжело, со стоном, встал с табуретки, нащупал в темноте дверь, толкнул — там был яркий свет, и на его компьютерном кресле, лицом к нему, сидела с большими глазами Аня.