Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 3)

— Ну? — голос отца был низким, рокочущим, как у старого корабельного дизеля. — Ты весь вечер на иголках. Выкладывай.

Сердце Артема ухнуло куда-то в район желудка, но он заставил себя расслабить пальцы. Он медленно, словно боясь обжечься, подвинул конверт к центру стола.

— Пришел ответ. Из университета.

Отец даже не взглянул на бумагу. Он смотрел в глаза сыну.

— И?

— Я зачислен. Физический факультет. Кафедра астрофизики.

В наступившей тишине было слышно, как за окном с шелестом проехал троллейбус и как назойливо капает вода из кухонного крана — дефект, который отец, способный перебрать атомный реактор, почему-то игнорировал. Николай Петрович взял конверт. Его пальцы, привыкшие к масштабным чертежам, казались слишком грубыми для тонкой бумаги. Он извлек сложенный втрое лист, пробежал глазами по диагонали. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он аккуратно сложил бумагу, засунул обратно в конверт и положил его рядом со своей тарелкой, словно это был очередной счет за электричество.

— Понятно, — сказал он наконец. — Значит, все-таки решил потратить жизнь на пересчитывание космической пыли.

В его голосе не было злости. Была лишь холодная, убийственная констатация факта. Словно врач, ставящий безнадежный диагноз.

— Это не пыль, отец, — Артем старался, чтобы его голос звучал твердо, но тот предательски дрогнул. — Это фундаментальная наука. Это законы, по которым существует все. Все, что мы видим, и все, чего не видим. Твои двигатели, твои лодки — они тоже подчиняются этим законам.

— Мои двигатели, — отчеканил отец, постучав по столу загрубевшим указательным пальцем, — двигают стальной корпус весом в тысячи тонн под водой. Они защищают рубежи нашей Родины. Они несут службу. У них есть задача. Польза. Какая польза в твоей астрофизике, Артем? Ты накормишь ею семью? Построишь дом? Защитишь страну? Ты будешь смотреть в окуляр, пока настоящие мужчины будут делать настоящую работу.

— Познание мира — это и есть самая важная работа! — Артем почти сорвался на крик. — Понять, откуда мы пришли и куда идем. Разве это не стоит того, чтобы…

— Чтобы что? — прервал его отец. — Чтобы стать нахлебником? Интеллектуальным иждивенцем? Я всю жизнь строил. Создавал то, что можно потрогать, измерить, испытать. То, что имеет вес, прочность, КПД. А ты хочешь заниматься… абстракциями. Мечтами. Это не мужское дело. Это предательство.

Слово повисло в густом кухонном воздухе, как дым от выстрела. Предательство. Не глупость, не ошибка, а именно предательство. И Артем понял, что именно он предавал, с точки зрения отца. Он предавал его мир, его систему ценностей, его веру в материальное, в осязаемое, в полезное. Он предавал память деда-танкиста и прадеда-артиллериста, чьи портреты висели в гостиной. Они защищали землю, а он рвался в пустоту.

В дверном проеме появилась Аня. Она была тихой и почти незаметной, словно стремилась занимать как можно меньше места в этой квартире и в этой жизни. В ее руках была чашка с какао для Артема — вечный жест заботы, попытка смягчить, сгладить острые углы. Увидев напряженные позы брата и отца, она замерла, и в ее больших, усталых глазах промелькнул знакомый испуг.

— Пап, не надо, — тихо сказала она. — Тема так этого хотел. Он гений, ты же знаешь…

— Гений? — Николай Петрович медленно повернул к ней голову. — Гений тратит свой дар на то, что принесет пользу людям. А не на то, чтобы удовлетворять собственное любопытство за государственный счет. Я надеялся, он пойдет по моим стопам. На кораблестроение. Или в военную академию. У него был бы путь. Честь. Карьера. А он выбрал путь в никуда. В пустоту.

— Это мой путь! — выкрикнул Артем, вскакивая со стула. Тот с протестующим скрипом отъехал назад. — Мой! И я имею на него право! Я не просил тебя выбирать за меня жизнь!

— Пока ты живешь в моем доме, ешь мой хлеб и носишь купленную на мои деньги одежду, твоя жизнь — моя ответственность, — голос отца стал ледяным, как забортная вода в Баренцевом море. — И я не позволю своему сыну стать бесполезным мечтателем. Поэтому у тебя есть выбор, Артем. Прямо сейчас. Либо ты забираешь свои документы из этого… — он брезгливо кивнул на конверт, — …заведения и подаешь их в политех. Либо собираешь свои вещи.

Ультиматум. Холодный, точный, без права на апелляцию. Как запуск торпеды.

Артем смотрел на отца, и в этот момент вся детская любовь, весь трепет перед его силой и авторитетом испарились. Остался только холод. Два полюса одной планеты, отталкивающиеся с неимоверной силой. Он увидел перед собой не отца, а тюремщика. Хранителя системы, которая душила его.

— Хорошо, — сказал он тихо и отчетливо, и в наступившей тишине его слова прозвучали громче любого крика. — Я собираю вещи.

Аня ахнула. На ее лице отразился ужас. Она метнулась к отцу.

— Папа, одумайся! Куда он пойдет? Ночь на дворе! Ты не можешь!

— Он сделал свой выбор, — отрезал Николай Петрович, снова превращаясь в несокрушимую скалу. Он смотрел не на Артема, а куда-то сквозь него, в ту самую пустоту, о которой говорил. — Пусть теперь несет за него ответственность. Мужчина должен отвечать за свои решения.

Артем развернулся и пошел в свою комнату. Комнату, которая была для него одновременно и тюрьмой, и космодромом. Маленькая, десять квадратных метров, с продавленным диваном и ветхим столом, заваленным книгами. На стене висела огромная, распечатанная на нескольких листах и склеенная скотчем карта звездного неба. Туманность Андромеды, Плеяды6, пояс Ориона7 — его настоящая семья, его молчаливые собеседники.

Он не стал собирать много. Что можно взять с собой, уходя в космос? Он выдвинул ящик стола и бросил в старый брезентовый рюкзак несколько вещей, своих реликвий. Потрепанный том «Физики и астрофизики» Зельдовича8. Самодельную линзу, отполированную им из куска стекла для своего первого телескопа — ту самую, через которую он впервые увидел кольца Сатурна, похожие на божественный рисунок. Пачку писем от университетского профессора, поверившего в него. Это был весь его капитал. Его стартовый комплекс.

Когда он застегнул молнию на рюкзаке, в комнату вошла Аня. Она прикрыла за собой дверь, отрезая их от тяжелого молчания, воцарившегося на кухне. Лицо ее было мокрым от слез.

— Тема, не уходи, — прошептала она, хватая его за рукав куртки. — Пожалуйста. Попроси прощения. Скажи, что подумаешь. Он остынет.

— Он не остынет, Аня. Никогда, — Артем мягко высвободил свой рукав. — Ты же знаешь. Для него существует только один правильный путь — его путь. А я не могу по нему идти. Я задохнусь.

— А я? — ее голос дрогнул и сорвался. — Ты хоть раз подумал обо мне? Что будет со мной, когда ты уйдешь? Я останусь с ним одна. Одна в этой тишине, в этом вечном ожидании упрека.

Он посмотрел на сестру, и его сердце сжалось от острой, невыносимой жалости и чувства вины. Она всегда была его щитом, его буферной зоной. Прикрывала его, когда он до ночи пропадал в библиотеке, успокаивала отца, когда он получал плохие оценки по «бесполезным» гуманитарным предметам. Она пожертвовала собственным поступлением в медицинский, чтобы остаться дома, потому что «отцу нужна помощь». Она была той самой гравитацией дома, которая делала его пригодным для жизни. И теперь он предавал и ее.

— Аня, прости… — он не знал, что сказать. Любые слова казались фальшивыми и пустыми.

— Ты всегда рвался туда, — она кивнула на карту на стене. — К своим звездам. Они для тебя были важнее всего. Важнее мамы, когда она болела. Важнее меня. Важнее его. Я всегда это знала. Но я надеялась… — она всхлипнула. — Твоя мечта такая огромная, Тема. Такая эгоистичная. Скажи, а где в этой твоей бесконечной Вселенной есть место для меня? Хоть крошечное? Этот вопрос был страшнее отцовского ультиматума. Потому что на него не было ответа. В его мечте, в его великом побеге, не было места ни для кого другого. Это был полет в одиночной капсуле. Он мог только обнять ее. Крепко, отчаянно, пытаясь без слов передать все, что не мог сказать. Она вцепилась в его рубашку, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Потом она отстранилась, вытерла слезы тыльной стороной ладони и сунула ему в нагрудный карман несколько смятых купюр.

— Возьми. На первое время. И… звони мне. Хотя бы иногда. Пожалуйста.

— Конечно, — выдавил он. — Я буду звонить.

Он знал, что это ложь. Звонить сюда — значило снова и снова погружаться в этот гравитационный колодец. Чтобы вырваться, нужно было сжечь все мосты. Оборвать все нити. Он накинул рюкзак на плечо. Он ощущался тяжелым, как скафандр. В последний раз оглядел свою комнату — свой Байконур, — повернулся и вышел.

Отец по-прежнему сидел за кухонным столом, прямой, как стальной стержень. Он не повернул головы, когда Артем проходил мимо. Он просто смотрел перед собой, на стену с выцветшими обоями. Артем остановился на пороге кухни.

— Я докажу тебе, — тихо сказал он в спину отцу. — Я докажу тебе, что это было не зря. Ты еще услышишь обо мне.

Николай Петрович не ответил. Он даже не пошевелился. Словно Артем уже перестал для него существовать, превратился в фантом, в помеху в эфире. Артем прошел в прихожую. Полумрак, запах старой кожи от отцовских ботинок и нафталина. Он надел кроссовки, накинул куртку. Его рука легла на холодную латунную ручку замка. Он повернул ее и потянул дверь на себя. Дверь в подъезд была тяжелой, с мощной пружиной. Она захлопнулась за его спиной с гулким, окончательным стуком. И сразу после этого он услышал звук, который стал для него звуком отстыковки последней ступени.