Владимир Пионов – Собиратели памяти. Эхо в пустоте (страница 2)

— Это не про пользу! — вспыхнул Артем. — Это про понимание! Про то, как устроен мир. Это же... это же самое важное, что есть! Мы живем на крошечной песчинке в бесконечном океане, и даже не пытаемся понять, что это за океан!

— Океан, — отец хмыкнул и взял в руки газету «Правда», лежавшую на краю стола. — Вот наш океан. И в нем плавают далеко не дружелюбные рыбы. И пока ты витаешь в своих эмпиреях, другие люди, настоящие инженеры, создают щит, который защищает тебя, твою сестру, всю нашу страну. Они занимаются делом. Они рассчитывают прочность этого щита, используя законы физики. Той самой физики, которую ты хочешь превратить в сборник сказок.

— Но это не сказки! — Артем ударил ладонью по столу, отчего ложки в стакане испуганно звякнули. — Это реальность! Более реальная, чем твои щиты и ракеты! Все это — пыль по сравнению с…

— С космической пылью? — закончил за него отец, и в его голосе прозвучали нотки ледяной ярости. Он сложил газету. — Ты прав. Все это пыль. Твои звезды, твои галактики. Бесполезная, холодная пыль. Она не накормит, не согреет и не защитит. Это бегство, Артем. Бегство от реальной жизни, от реального долга.

— Артем, папа, пожалуйста, не надо, — тихо вмешалась Аня, но ее уже никто не слышал.

— Это не бегство! Это стремление! — выкрикнул Артем. Он вскочил, опрокинув стул. — Ты просто не можешь этого понять, потому что твой мир размером с твое КБ! Ты смотришь в микроскоп, а я хочу смотреть в телескоп!

— Так посмотри! — рявкнул отец, тоже поднимаясь. Его массивна фигура, казалось, заполнила всю кухню, вытеснив из нее воздух. — Собери свою трубу из мусора и посмотри на свою пустоту! А когда насмотришься, спускайся на землю. Если для тебя еще останется здесь место.

Он вышел из кухни, и дверь за ним захлопнулась с такой силой, что в серванте жалобно звякнула посуда. Аня подошла к Артему и положила руку ему на плечо.

— Тема, ну зачем ты так? Ты же знаешь его.

Артем молчал, тяжело дыша. Он смотрел в окно, на глухую кирпичную стену напротив. Впервые он не чувствовал обиды. Он чувствовал решимость. Холодную, как космос, решимость.

Он докажет. Не отцу. Себе.

Следующие две недели его комната превратилась в мастерскую и одновременно в святилище. Он работал ночами, когда квартира погружалась в сон. Запах столярного клея смешивался с запахом канифоли. Он был одержим. Каждый миллиметр, каждая деталь имела значение. Он выверял фокусное расстояние с точностью, которой позавидовал бы его отец. Картонную трубу он несколько раз покрыл черной матовой краской изнутри, чтобы избавиться от паразитных отражений. Он сконструировал примитивную, но действующую монтировку из деревянных брусков и штатива от старого фотоаппарата.

Отец делал вид, что не замечает этой деятельности. Он проходил мимо комнаты Артема, не поворачивая головы, сжав губы в тонкую линию. Это было хуже, чем критика. Это было молчаливое презрение, приговор, вынесенный заранее. Только Аня поддерживала его. Она тайком приносила ему бутерброды и термос с чаем, когда он засиживался до рассвета. Она не понимала его чертежей и формул, но она видела огонь в его глазах. И этот огонь ее одновременно и радовал, и пугал. Она чувствовала, что этот самодельный прибор — не просто игрушка. Это корабль, который уносит ее брата все дальше и дальше от нее, от их дома, от всей их жизни. Однажды ночью, застав его за полировкой линзы, она тихо спросила:

— Тема, а что ты надеешься там увидеть?

Он оторвался от работы и посмотрел на нее. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— Все, — прошептал он. — Я надеюсь увидеть все.

И вот, наконец, наступил день. Или, вернее, ночь. Конец ноября принес в Санкт-Петербург редкий подарок — антициклон. Морозный, колючий воздух разогнал облака, и небо стало черным и ясным. Городское освещение все еще мешало, но это была лучшая ночь за последние несколько месяцев. Артем, тепло одетый, вытащил свое творение на общий балкон в конце коридора. Это был единственный выход из их квартиры, который не вел во двор-колодец. Отсюда открывался вид на крыши, на темный силуэт Исаакиевского собора вдалеке и на небольшой клочок юго-западного неба. Руки дрожали от холода и волнения. Он установил телескоп на треногу, направил его на самую яркую «звезду» в этой части неба — Юпитер. Поймать планету в окуляр оказалось сложнее, чем он думал. Изображение дрожало, расплывалось. Он долго крутил ручку фокусировки, задерживая дыхание. И вдруг…

И вдруг дрожь прекратилась. Мутное пятно сфокусировалось в крошечный, но ослепительно-яркий диск. А рядом с ним, как четыре крошечных бриллианта на черном бархате, выстроились в ряд четыре точки. Галилеевы спутники5. Ио, Европа, Ганимед, Каллисто. Он знал их имена, он видел их на схемах. Но видеть их вот так, вживую, собственными глазами, как их видел Галилей четыреста лет назад… Это было потрясение. Это было откровение. Мир из книг ожил.

Он оторвался от окуляра, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя первооткрывателем, Колумбом, заплывшим за край карты. Затем он сместил трубу немного выше. Туда, где горела чуть менее яркая, желтоватая звезда. Сатурн. Он снова прильнул к окуляру. Навел резкость. И замер. Он перестал дышать. Время остановилось.

То, что он увидел, было невозможно. Невероятно. Оно не подчинялось законам земной логики и эстетики. Крошечный, идеальной формы шарик, опоясанный тончайшим, неправдоподобно изящным кольцом. Оно было видно отчетливо. Была видна даже щель Кассини — темный промежуток, разделяющий кольца. Планета висела в черной пустоте, как драгоценность, оброненная Богом. Величественная, спокойная, абсолютно индифферентная к нему, к его городу, ко всей планете Земля. В этот момент Артем Ветров родился во второй раз. Тот мальчик, который жил в мире гранита и свинцового неба, умер. На смену ему пришел другой человек. Тот, кто увидел, что за пределами темницы есть Вселенная.

Он не знал, сколько он так простоял, оцепенев от восторга. Он очнулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Аня. Она была в наброшенном на плечи пальто, ее щеки раскраснелись от мороза.

— Ну как? — шепотом спросила она. — Увидел что-нибудь?

Артем не мог говорить. Он молча отодвинулся от окуляра, приглашая ее посмотреть.

Аня с сомнением приникла к трубе. Секунду она молчала, а потом тихо охнула.

— Ой… Боже мой… Он… он настоящий. С колечком. Как на картинке.

Она посмотрела на Артема. В ее глазах смешались восхищение и какая-то непонятная тоска.

— Красиво, — сказала она. — Очень. Только… холодно.

Она имела в виду не только мороз. Они стояли молча на холодном балконе. Внизу шумел ночной город, вдалеке светились окна домов, в которых люди спали, любили, ссорились, жили своей земной жизнью, под защитой гравитации. А здесь, наверху, в маленьком кружке света, была другая реальность. Бесконечная, холодная и прекрасная.

— Тема, — сказала Аня тихо, не глядя на него, а куда-то в сторону крыш. — Ты ведь улетишь, да?

Артем не сразу понял, о чем она.

— Куда улечу?

— Туда, — она кивнула на небо. — Не сейчас. Потом. Но ты ведь выберешь это, а не нас.

В ее голосе не было упрека. Только горькая, почти материнская констатация факта. Она всегда была на втором плане. Сначала — после мамы. Потом — после отца. А теперь она чувствовала, что появляется что-то еще, нечто огромное и неодолимое, что заберет у нее брата окончательно. Артем посмотрел на сестру, на ее родное, уставшее лицо, а потом снова перевел взгляд на небо. Он хотел сказать ей, что она не права. Что он любит ее, что он никогда их не бросит. Но слова застряли в горле. Потому что в этот момент, глядя на далекий, неземной свет Сатурна, он понял, что она права.

Выбор уже был сделан.

Мечта родилась. И у этой мечты была своя, неумолимая гравитация. Она уже начала медленно, но верно отрывать его от Земли. И он знал, всем своим существом знал, что цена за этот полет будет огромной. Но он был готов ее заплатить.

0.3. Путь к космосу

Осенний вечер в Санкт-Петербурге сочился сквозь оконные рамы холодной, промозглой сыростью. Он оседал на стеклах мелкими каплями, искажая тусклый свет уличных фонарей до болезненных желтых клякс. В тесной, заставленной тяжелой полированной мебелью квартире Ветровых воздух был густым и неподвижным, пропитанным запахом вчерашнего борща и пыли, скопившейся в корешках сотен технических справочников, что ровными рядами стояли в книжном шкафу, словно солдаты на параде. Этот воздух давил, сжимал легкие, заставляя дышать вполсилы. Для Артема эта квартира, его дом, давно уже превратилась в гравитационный колодец, из которого он отчаянно пытался набрать вторую космическую скорость.

Он сидел на кухне, сжав под столом кулаки так, что побелели костяшки пальцев. На клеенке, покрытой мелким, выцветшим узором, лежал тонкий, казенного вида конверт. Белая бумага казалась инородным телом в этом мире темного дерева и тусклой латуни. Это был не просто конверт. Это был приказ о демобилизации из одной армии и зачислении в другую. Приказ, который он сам себе выписал.

Артем ждал. Отец заканчивал ужинать. Он делал это методично, основательно, с той же несуетливой точностью, с какой руководил сборкой дизельных двигателей для подводных лодок на своем заводе. Каждый взмах вилки, каждый кусок хлеба, подцепляющий с тарелки остатки подливы, — все было частью неизменного ритуала. Человек-функция, человек-протокол. Его широкие, мозолистые ладони инженера, привыкшие к металлу и чертежам, лежали на столе по обе стороны от тарелки, словно два гранитных валуна. Лицо, изрезанное сеткой морщин, было непроницаемым, а взгляд серых глаз, казалось, и сейчас проверял на прочность кухонный гарнитур и самого Артема, выискивая в их конструкции скрытые дефекты. Наконец последний кусок был съеден. Николай Петрович отодвинул тарелку с той же выверенной аккуратностью, сложил салфетку в идеальный квадрат и поднял глаза на сына. Взгляд его не спрашивал. Он требовал отчета.