Владимир Петров – Долгая зима (страница 3)
– Не вбивай клинья… Не потерплю! – твёрдо сказал он.
Поразмыслила она, набросила верёвочную петлю на рога коровы и увела её с ярцевского двора к себе. Следом все свои тряпки забрала, не забыв и чужое, приличное, прихватить.
– Выписывай ташкентскую бабку и командуй ею, – злобно бросила она ему на прощание. – А с меня довольно!
Перебралась в свою избу никудышную. Задерживаться ей в более обустроенной смысла не было. Он не собирался расторгать брак, без чего, естественно, не могла она рассчитывать на дом после смерти хозяина.
«Недолго, поди, протянет, слабеть стал», – думала она, радуясь тому, что кое в чём преуспела. За несколько лет совместной жизни большую часть его пенсии и деньги, вырученные от продажи молочных излишков, смогла на свою сберкнижку положить…
– Да, крепко обчистила она отца, – вспоминал о ней Виктор, оглядывая избу. – Даже шторы с окон забрала. Придётся размеры снять и новые привезти.
Он выложил на стол привезённые гостинцы, сказал:
– Повремени, батя, с пельменями. Маришкины телеграмму дали. Быстренько схожу к ним, про тёщу узнаю…
После жарко натопленной избы лёгкий морозец приятно охладил Виктора. Безлюдной после утренних извечных деревенских хлопот улицей он зашагал к Яковлевскому мосту, который знал ещё ветхим. Тяжёлый нефтяницкий тягач его проломил. Помнится ему, двумя гусеничными тракторами еле-еле вытащили эту громоздкую машину, окончательно порушив прогнивший бревенчатый настил. Поневоле пришлось новый мост ставить. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько лет ещё скрипел бы этот ставший опасным мост, пугая шоферов?
Виктор, как сегодня это было, видит мужиков, ударной «бабой» – толстенной деревянной болванкой с рукоятками – забивающих похожие на огромные карандаши дубовые сваи, предварительно ошкуренные и заострённые. Другие, более мастеровитые, готовят перекрытие, на которое дощатый настил положат. Из-под топоров так и отлетают во все стороны щепки. Их споро расхватывает ребятня для растопки кизяков. Всем достаётся понемногу. Зазевался лишь Федька Ильичёв, живущий в низенькой избе, притулившейся к первому от моста добротному дому зажиточных Яковлевых.
– Отдайте! – с визгом и плачем кидается Федька на счастливцев. – Мои щепки! Я ближе всех к мосту живу…
Улыбнулся Виктор воспоминаниям. Недавно вроде всё это было, а сколько воды проструила с тех пор бойкая речушка под мостом, теперь уже из-за ненадобности переделанным младшим Яковлевым в аккуратный переходной мосток, чтобы случайно свернувшие даже с грейдера машины по нему не ездили, его стариков не беспокоили. А как высоко поднялись тополя за мостом! На семь лет они моложе Виктора: осенью их сажали, когда он в школу впервые пошёл. Постоять бы, прижавшись к тополиной шершавой коре, душой оттаять. Да недосуг сейчас. И так всегда, то одно, то другое. За всем не успеть. Немудрёное тёщино хозяйство, а хлопот хватает. При живом тесте куда легче было. Болел он, но подсоблял всё же и делом, и советом.
В это лето разом почувствовалось его отсутствие. За весь отпуск даже на рыбалку с ночёвкой не вырвался. Земля огородная внимания к себе большого требует и постоянного, наскоком не получается. Не дай бог с тёщей серьёзному случиться. Вовсе невпродых будет…
Маришкины только что вернулись с колхозной фермы, где оба работали, она дояркой, он скотником-пастухом, собирались завтракать.
– Как раз к столу, – захлопотала говорливая тёщина сестра Татьяна, смахнула с табуретки невидимую пыль полотенцем. – Раздевайся, гость дорогой, удобнее усаживайся. Курочку сейчас поджарю. Стёпа, выпивку доставай.
– С тёщей что? – нетерпеливо спросил Виктор.
– Паралич, похоже, вдарил, – сказал Степан, откупоривая бутылку. – Давление у неё, аж за двести пятьдесят…
– Овечек она решила резать, – перебила его хозяйка, всё по порядку выложила, не давая мужу вмешаться. – С одной с дедом Фролом они до обеда справились, а вторую не смогли вот. Пока Фрол в медпункт доковылял да обратно, порядочно времени прошло. Пришёл когда он, не докликался Дашу. Хорошо, увидел. Оказывается, до его прихода сестра уголь взялась таскать. Тут-то её и сразило. С давлением высоким работала, ну и перенапряглась. Замёрзла бы, не заметь её Фрол. Морозы-то сильные уже пошли. Ну, Фрол, молодец, тотчас шум поднял, до нас быстро дошло. Сразу и побежали. Спасибо, сношенька наша как раз из медпункта шла. Уколы сделала и всё остальное, что в таких случаях положено. Знает всё же! Быстренько машину муженёк завёл, в районную больницу её повезли. Определили, слава богу…
– Что врачи сказали? – не выдержал, прервал её Виктор. – Как она?
– Вначале сношеньку похвалили за первую помощь. Правильно сделала, мол, иначе не довезли бы. Удивлялись ещё большому давлению… Теперь самое страшное позади. Но состояние, сказали, тяжёлое. При нас она так и не пришла в сознание. Бредила всё, Зорьку, корову свою, вспоминала…
– Не знал, что в больнице она. Мимо ведь ехал…
– Мы сами не думали, что положат её, – вклинился наконец-то Степан. – Я и везти не хотел. Сноха настояла. Потому такую неясную телеграмму и дали. В спешке к тому же получилось. Почту уже закрыли. Догнали заведующую, еле уговорили с полдороги вернуться…
– Да ты не волнуйся, Вить, – опять перебила мужа чересчур говорливая Татьяна. – Договорилась я там, в больнице, с одной молодухой по уходу за сестрой. А как же? Самой ведь некогда. И коров колхозных не бросишь, и своё хозяйство не отпускает… Да ты выпей, Вить. С дороги полегчает, нервы успокоит. Свойская самогоночка, чистая…
– Спасибо, но с этим делом успеется. – Виктор осторожно отодвинул к середине стола до краёв наполненный сизоватым зельем гранёный стакан. – В другой раз наверстаю. Сейчас мне к тёще ехать надо. Узнать всё точнее, Валентине сообщить. Она, бедная, мучается, места себе не находит.
– Тебе виднее, – не смогла скрыть обиду хозяйка. – За встречу с нами и выздоровление тёщи надо бы немного. Не за руль же тебе садиться, и нюхать тебя в больнице никто не будет… Ну, да ладно. Настаивать не стану, поешь хоть с дороги.
– Опять прощения прошу за отказ, – виновато улыбнулся Виктор. – Аппетита не хочу перебивать вашей вкуснятиной. Отцу обещал я его фирменные пельмени попробовать. Не обижать же старика! Потом скотину гляну и в дорогу. Ключи от избы тёщиной у вас?
– У меня, – сказал Степан, заедая самогонку куриной ножкой. – После завтрака собирался пойти протопить голландку и со скотиной управиться. Дойду, пожалуй, раз спешишь?
– Договорились.
– Как добираться будешь? – забеспокоилась Татьяна. – Колхозные, что на ходу, разъехались все с утра. Наша машина, как назло, сломалась…
– Мотор застучал, – уточнил Степан. – Разбирать придётся. И глушителю каюк. Как танк, гремела всю обратную дорогу из больницы. Говорят, в городе у вас есть такие глушаки. Посмотришь?
– О чём разговор.
– Да погоди ты со своим глушаком. Тут серьёзное дело, а он с железками лезет. Генка Марьин к обеду собирался в район на своей легковушке. С ним бы до больницы в самый раз. Правда, из-за вторичной размолвки твоего отца с его матерью и закапризничать может. Но я попрошу. Не откажет мне.
– С ним поздно будет. С врачами не встречусь, – откланялся Виктор. – На дорогу выйду. Подвернётся, думаю, что-нибудь подходящее.
Лет восемь, как начали ездить до райцентра новой асфальтовой дорогой, постепенно забросив просёлочную старую, хотя и более короткую. Изредка гусеничные трактора да гужевой транспорт увидишь теперь на ней, да разве в хорошую погоду случайная машина пропылит.
Новую дорогу проложили нефтяники, пожалуй, надолго присмотревшие богатые на природный газ и нефть земли вокруг Ромашкино. Они хотели пропустить дорогу к своим вышкам напрямую через деревню, но председатель сельсовета, ходившая в то время в уважаемых депутатах Верховного Совета, оказалась – на удивление! – сильнее могущественной нефтегазодобывающей фирмы, обычно ни с чем и ни с кем не считающейся, оправдывающей загубленную природу, разрытые хлебные поля и прочие безобразия ценнейшим «чёрным золотом» и «голубым» топливом. Так, в прошлую весну, в половодье, они в родниковую речку, вдоль которой и бежала теперь новая дорога, нефть упустили, память о себе чёрную оставили. До сих пор приречные камыши и низкие кустарники не отмылись дождями, тревожно чернеют макушками среди снеговой белизны.
– Натворили делов! – сказал по этому поводу Гена Марьин, заехавший за Виктором к отцу (сбегала-таки к нему беспокойная Татьяна Маришкина, упросила, видно, пораньше выехать). – Такую рыбную речку испоганили.
– Что и говорить. Воду из неё пили. Чистая была речка, чувствовалось её родниковое начало, – согласился с ним Виктор. – А помнишь, сколько налимов водилось? Голыми руками за жабры брали их, скользких, в корягах. Или из-под сброшенных в речку жерновов бывшей водяной мельницы вытаскивали. А налим – уважающая себя рыба, разборчивая. Ему только чистую воду подавай, хотя и в тине возиться любит. Чуть что не по нему, пропадает разом, уходит на чистые воды.
– Верно говоришь. Уж я-то налимов этих будь здоров перетаскал. Однажды посидел с удочкой возле колхозного яблоневого сада, такого налима из омута на огольца взял, что твой сом! Хватало рыбы. Щука, линь, краснопёрка не переводились. Про мелюзгу и не говорю.