Владимир Петров – Долгая зима (страница 13)
– Отпусти… Могут войти.
– Не волнуйся, милая. На защёлку я дверь захлопнул, – зашептал Виктор, снова потянул её к себе.
Но Марина не ответила взаимностью, попросила строго:
– Открой.
Добавила, чуть смягчившись:
– Не здесь и не сегодня. Хорошо?
Виктору ничего не оставалось, как выполнить просьбу Марины. Только он успел открыть дверь, как явился светловолосый, спросил о чём-то Марину.
– Возьми в холодильнике, – ответила Марина.
Виктор не стал задерживаться, откланялся:
– Счастливо догулять. Завтра в семь?
– Как всегда…
Он зашёл к себе за дипломатом, заглянул к дежурному диспетчеру:
– Вопросы есть?
– Да нет… Всё в норме.
Вышло так, что через проходную Виктор вышел почти следом за поредевшей компанией, с которой только что гулял. Марина шла последней, цепко ухватившись за светловолосого, несмотря на мороз, без головного убора. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд, Марина оглянулась, но в загустевшей темени не увидела его, нарочно отставшего.
Порядочно простоял Виктор в ожидании автобуса, долго трясся в нём, переполненном, еле успел перед самым закрытием в магазин забежать за обещанными имениннице конфетами к утреннему чаю.
В эту ночь он долго не мог уснуть. Потянуло на стихи, которые он когда-то пописывал довольно сносно:
Он перечитал написанное несколько раз, зачеркнул последние две строчки, хмыкнул:
– Из-за светловолосого всё. Будь он неладен…
С удовольствием исправил:
Переписал начисто, чтобы утром передать стихи Марине.
Но в обговорённое время Марина не появилась на остановке. Виктор пропустил три автобуса, так и не дождавшись её, еле протиснулся в четвёртый.
«Наверное, у именинницы заночевала, – предположил он, подленькую мысль о светловолосом отогнал. – Поди, на работе уже».
Не выдержал, сразу же по приезде позвонил в лабораторию.
– Задерживается, – на его вопрос ответила взявшая трубку вчерашняя именинница. – Понятное дело, засиделись мы. Поздно ушла… А как насчёт обещанных конфет?
– При мне. А как с чаем?
– Будет чай. Вот Марина Павловна подойдёт, и поставим самовар. Ждите звонка. Телефон свой скажите…
Марина позвонила ему перед самым обедом.
– Вы уж простите меня за вчерашнее моё откровение, – сказала она. – Не принимайте всерьёз. Ладно?
– Но… – начал было Виктор и замолчал, поперхнулся словно.
– Вы не безразличны мне, – поняла она его состояние, паузу заполнила. – Очень даже… Но, сами понимаете, не настолько, чтобы… Словом, выпила лишнего. Простите.
– Хорошо, – выдавил он через силу. – Больше заходить не буду. Вот конфеты только занесу обещанные.
«Дурак, – ругал он себя. – Так тебе и надо! Ишь чего захотел. Не твоего поля она ягодка…» Он тяжело поднялся на верхотуру, стараясь не глядеть на Марину, передал имениннице конфеты и, отказавшись чаёвничать из-за неотложных дел, быстро сбежал вниз по многочисленным ступеням.
Наконец-то Виктор получил долгожданную телеграмму и на заводской «Волге», выделенной ему по такому случаю начальством, прикатил в Ромашкино.
Дарью Григорьевну провожали всей улицей. Родственники и подруги её пришли, соседи собрались, проходившие мимо односельчане остановились. Набежавшая ребятня крутилась возле непривычной для деревенской глубинки «Волги», посверкивающей чёрной лакировкой среди снежной белизны.
Виктор уложил в багажник подготовленные Валентиной узелки, коробки, свёртки, пригласил в избу желающих выпить на посошок за удачную дорогу.
Дарья Григорьевна, удивлённая и растроганная такими проводами, благодарно кивала собравшимся, поддерживаемая дочерью, медленно пошла к машине. Каждый шаг ей давался с трудом, но держалась она молодецки и даже добродушно поругала прослезившихся сердобольных женщин:
– Нечего мокроту разводить. Не навеки ведь прощаемся. Подлечусь вот маленько и приеду.
И только когда тронулись, Дарья Григорьевна не сдержала слёз и, не вытирая их, неотрывно смотрела и смотрела на свою оставленную избу, пока не исчезла она из виду.
Без приключений довезла «Волга» Дарью Григорьевну до города, до самого подъезда нужного дома. Ярцевы под руки довели её, сильно уставшую, но стойко выдержавшую длинную дорогу, до лифта, прокатили на четвёртый этаж к своей квартире.
С прибавкой нового жильца и без того тесноватая двухкомнатная квартира стала по-настоящему тесной. По-новому в ней Ярцевы разместились. Сына с Дарьей Григорьевной в спальню определили. Сами оттуда в зал перебрались. Небольшой диван купили, на всякий случай в кухне поставили.
– Стеснила я вас, – переживала Дарья Григорьевна за своё вынужденное вторжение.
– Ничего, мать. В тесноте, да не в обиде, – успокаивал её Виктор.
– Главное, вместе мы, – добавляла Валентина, в последнее время заметно повеселевшая, хотя в её карих глазах на осунувшемся лице нет-нет да и проступала не отпускавшая до конца боль о потерянном ребёнке.
– Так-то, конечно, так, – соглашалась Дарья Григорьевна. – Только ненормально всё это. Знать бы, за что нас Боженька наказал?
Она не меньше дочери страдала о случившейся потере. Осознавала свою вину. Из-за этой вины, казалось, забывала о собственной боли, вызванной внезапной болезнью с тяжёлыми последствиями. Потому терпеливо, молча сносила она нечастые, но всё же выплёскивающиеся и здесь, в городе, упрёки дочери.
«Скорее поправиться бы, – твердила она себе. Без напоминания Валентины, преодолевая боль, ходила по комнате, до изнеможения выполняла предписанные упражнения правой, не желающей слушаться рукой. – К Пасхе обязательно надо домой вернуться. Негоже избу долго нетопленой держать. Заплесневеет углами, отсыреет стенами того гляди. К тому же на неё, бесхозную, хулиганьё или не просыхающая алкашня позариться может. Развелось их в деревне, сладу с ними никакого. Словно в отместку за введённый сухой закон действуют: всякими путями добывают незаработанные деньги и у спекулянтов спиртное втридорога покупают…»