Владимир Першанин – Библиотечка журнала «Советская милиция» 4(28), 1984 (страница 12)

Вениамин достал из зажимов, рядом с сиденьем водителя, карабин. Разбитое цевье топорщилось желтой щепой. Веня повертел оружие и молча швырнул его в кабину, куда уже пробивалось пламя из горящего мотора. Бельчик, кряхтя, выволакивал из задней двери большой деревянный ящик с документами.

— Брось! — сказал Свиридов и, видя, что сержант его не понимает, повторил: — Оставь! Не надо вытаскивать.

В кузове гулко пыхнула запасная канистра с бензином, занялись ящики с документами. Пусть горят, черт с ними, не на себе же нести! Да и немного стоят они сейчас, эти входящие-исходящие.

Воробьева и артиллериста похоронили в неглубокой, наспех вырытой яме. На холмик положили обгорелое рулевое колесо, мол, шофер здесь лежит. Написать фамилию было не на чем.

— Если бы выпрыгнул да в кювет уполз, может и спасся бы, — проговорил, кивая на могилу, Никита Болдырев.

Он обращался к Свиридову, но отозвался Хижняк.

— В лес машину гнал, там укрыться хотел.

— Что будем делать, товарищ командир? — спросил Бельчик. — Куда двинемся?

Этого Веня пока не знал. Ну и положеньице — во сне не привидится. Один Рогозин чего стоит — пять судимостей! Он третий месяц находится под следствием по делу о нападении на сторожа хлебоприемного пункта и краже со взломом. Сторожа ударили чем-то тяжелым по голове, и спустя два дня он умер в больнице, не приходя в сознание. Грабителей было трое, но Рогозин о сообщниках упорно молчал, всячески отрицал предъявленные обвинения, видимо, надеясь, что война внесет в расследование свои поправки.

Чеснокову Григорию лет тридцать пять, хотя выглядит он гораздо старше. Грузный, с наметившейся плешиной и широкими вислыми плечами, Бурый сидит, привалившись к березовому стволу, дремотно помаргивая. И ему колония знакома не меньше, чем Рогозину. Недавно получил десять лет строгого режима. Дружков его отправили искупать вину на фронт — Чеснокову судья не поверил. Слишком много темного и грязного было у этого меднолицего за спиной. Он воровал всю жизнь, сколько себя помнил, и ни одного дня не работал.

Рогозин и Чесноков были «авторитетами», которых уважала и безоговорочно слушалась вся остальная братия. Если на что-то решатся заводилами будут они. Длинноносый Гусев, конечно, их сразу поддержит, он тоже изо всех сил лезет в блатные. Витьке Гусеву двадцать лет. Он тщедушный, невысокого роста, с узкой грудью и оттопыренными ушами. Из мест не столь отдаленных бежал, исколесил несколько областей, а когда началась война, завалился пьяный в военкомат и стал требовать, чтобы послали в военное училище. В военкомате его и задержали. Срок парню грозил немалый: за прежние делишки, за побег.

Хижняк Василий самый старший из всех. Усталое, неподвижное лицо изрезано глубокими морщинами. Обвинение над ним висит серьезное — во вредительстве. Хижняк долгое время работал электриком на хлебозаводе. В один из первых дней войны там произошел пожар от короткого замыкания. Виной всему было скорей всего допотопное электрооборудование да латаная-перелатанная изоляция, но кому-то Хижняк показался фигурой подозрительной, и мытарили его уже две месяца, пытаясь выяснить, по чьей подсказке собирался он сжечь завод. Надеялся Свиридов, что больших хлопот этот спокойный, рассудительный мужик, твердо веривший в справедливость Советской власти, не доставит. Надеялся он, что будут смирно вести себя братья Болдыревы, осужденные за кражи железнодорожных грузов, и что послушным будет бухгалтер Коробков, получивший двенадцать лет за крупные хищения, надеющийся примерным поведением добиться досрочного освобождения.

Вениамин многое бы дал за подсказку, как поступить. До пункта назначения оставалось почти двести километров. До Приозерска — шестьдесят. Но там уже шли бои. Надеяться на какую-либо транспортную единицу не приходилось — он слишком хорошо представлял себе сумятицу, творившуюся на дорогах, забитых беженцами и отступающими войсками. Вести вдвоем семерых сотни километров представлялось ему делом совершенно безнадежным. После долгого колебания он решил возвращаться в Приозерск, хотя так до конца и не убедил себя, что это самый правильный выход.

Оперуполномоченный построил подопечных, объявил свое решение, произнес несколько дежурных фраз о том, что время военное, трудное, и с теми, кто этого не понимает, шутить не собирается. Выходило неубедительно. Чесноков, слушая, ухмылялся, толкая локтем Рогозина, что-то шептал ему на ухо.

— Жрать когда? — фальцетом выкрикнул Гусь. — Нет такого закона, чтобы арестованных целые сутки голодом морить! — И, засмеявшись, уже тише добавил: — Машину давай, мы пешком не обучены.

Бельчик, сгорбившись, взял винтовку наперевес. Чесноков придурковато завизжал. Сержант невольно отступил. Рогозин засмеялся. Вениамин отреагировал не сразу. Чувствуя вязкую сухость во рту, он пообещал, что следующая такая шутка будет расценена как попытка нападения на конвой и окажется кое для кого последней.

Они шли тесной кучкой по обочине дороги: впереди, поминутно оглядываясь, двигался Бельчик. Свиридов замыкал маленький отряд. Длинноносый время от времени отставал и, семеня рядом со старшим конвоя, пытался завести разговор. Тот, думая о своем, отвечал невпопад, потом разозлился и послал его куда подальше. Гусев обиделся.

Проселок был по-прежнему пуст. Армия отходила южнее, по грейдеру. Оттуда изредка доносились приглушенные ухающие раскаты взрывов, треск пулеметных очередей. Часа через полтора их догнала полуторка, набитая снарядными ящиками. Свиридов попытался остановить машину, но шофер, не замедляя хода, вильнул в сторону и промчался мимо. Веня долго провожал глазами окутанный пылью задний борт полуторки с оторванной доской у левого крыла. По самую завязку снарядами нагрузился. И гонит, как бешеный. Видно, невеселые дела впереди творятся. Может, не надо туда им идти? Железная дорога наверняка не действует — станцию бомбили весь август, а машину кто сейчас даст? Но с другой стороны, есть хоть какой-то шанс довести их до места и снова изолировать. А довести надо обязательно. Не хватало еще, чтобы в тяжелое это время шлялась по тылам всякая шушера, вроде Бурого или Рогозина. Оружие сейчас нетрудно найти — в момент банду собьют!

— Чего стали? — пробурчал Чесноков.

— Чапай думать будет, — радостно объявил Гусев. — Мыслишь, начальник?

— Мыслю, — подтвердил Веня, мельком оглядев улыбающегося парня. — Ну, трогаем…

Когда из-за поворота проселка, отчаянно тарахтя, вывернулся мотоцикл, вся свиридовская команда лежала и сидела на опушке леса в тени пыльных придорожных берез. Водитель мотоцикла в пятнистой маскировочной куртке гнал, не снижая скорости, по обочине. Второй, сидевший в коляске, дремал, вяло раскачиваясь всем туловищем в такт подпрыгивающей на ухабах машине. Напористо и весело катили они. Вениамин поднял голову, механически отметил, что несется, наверное, разведка одной из отступающих частей, но что-то в приближающемся мотоцикле насторожило его, заставило подтянуть поближе ППШ и сделать предупреждающий жест Бельчику. В тот же момент он понял, что насторожило его. Полукруглый номер на крыле переднего колеса, непривычной формы каски, длинный ребристый ствол пулемета — все это было чужим.

— Немцы! — Бельчик замер с задранной вверх ногой — он перематывал портянку и, отшвырнув сапог, суетливо зашарил в траве, отыскивая винтовку. Водитель мотоцикла их пока не видел. Рогозин, съежившись, приник к земле. Гусев, широко загребая руками, выпятив зад, отползал в кусты. Свиридов перекатился на бок, лязгнув затвором, дослал патрон в патронник, но стрелять было неудобно — мешала трава. Он привстал на колено, прицелился.

Водитель среагировал мгновенно. Веня не слышал, что крикнул он напарнику, тормозя мотоцикл. Припав к пулемету, тот уже разворачивал ствол в их сторону. Его напарник заученным движением выхватил из-за спины автомат. Лежать бы всей свиридовской команде на дороге, срезанной одной хорошей очередью, если бы не его величество случай, который вынес на них вражеских разведчиков именно в тот момент, когда группа пряталась от солнца под березами.

Длинная очередь переломила водителя в поясе, повалила спиной на сиденье. Он, как кукла-неваляшка, тут же снова выпрямился и вяло сунулся лицом на руль. Гулко застучал, замигал прерывистыми вспышками МГ-34, установленный на коляске. Веня повел оружие вниз. Грохочущая яркая вспышка на мгновение поглотила обоих немцев — взорвался топливный бак. Облитый ручьями горящего бензина, мотоцикл вспыхнул, как спичка, выпустив грибовидное облако копоти. Водитель, отброшенный взрывом, тоже горел. Пулеметчик, отмахиваясь руками от языков пламени, выбрался из коляски. Рядом хлопнул выстрел. Немец шатнулся, пытаясь удержать равновесие, и свалился рядом с мотоциклом. Вениамин опустил голову. Хижняк перезарядил винтовку и снова прицелился. Бельчик лежал лицом вниз, выцветшая гимнастерка набухала на спине чем-то темно-красным, руки, как будто отдельно от тела, быстро-быстро хватали траву.

Рогозин подскочил к мотоциклу, потянул за ствол пулемет. В пламени что-то оглушительно затрещало, фейерверком брызнули искры. Человек отшатнулся, скакнул в сторону и, не удержав равновесия, шлепнулся боком на дорогу. Патроны рвались целыми пачками, потом шарахнуло так, что заложило уши — наверное, сдетонировали гранаты. Отброшенное взрывом колесо катилось по дороге и горело. Хижняк, прикрыв винтовкой голову, лежал в кювете. Минуты через две-три он поднялся, отряхнул пыль с колен. Рогозин, опасливо поглядывая на чадящие обломки, разочарованно протянул: