Владимир Першанин – Библиотечка журнала «Советская милиция» 4(28), 1984 (страница 14)
Свиридов очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо и повторял:
— Слышь! Вставай… вставай… идти пора. Дрыхнет, как сурок. Дождешься, пока твоя команда разбежится.
Никто не видел, как растворилась в предутреннем вязком тумане грузная фигура Бурого…
В ПОЛДЕНЬ они вышли к деревне, куда вызвался сходить Гусев: узнать далеко ли немцы, и достать какой-нибудь еды.
— За харчи обязательно заплати, — повторил несколько раз оперуполномоченный, передавая десятирублевую бумажку.
У крайнего дома, куда осторожно прокрался добровольный разведчик, ему открыла дверь старушка, которая рассказала, что врагов в деревне нет, приезжали вчера на трех мотоциклах, сбили из пулемета флаг на клубе и, захватив с собой десяток кур, опять укатили. Бабка покормила его теплыми густыми щами, затем поставила большую сковородку яичницы и пошла к печке переставлять какие-то горшки, время от времени поглядывая на торопливо жующего парня и качая головой — эх, бедолага, сколько тебе еще лиха хлебать!
Насытившись, с пыхтеньем оторвавшись от сковороды, он откинулся к стенке и пожаловался, что для полного счастья не хватает самой дрянной папиросы. Хозяйка, порывшись в комоде, достала пачку махорки, вручила сомлевшему от непривычной сытости длинноносому. Потом он начал собираться, объявив, что его ожидает полковник — их командир, а с ним двадцать солдат.
Женщина заохала, засуетилась, достала из сундука цветастую наволочку, высыпала в нее чугун вареной картошки, положила сверху круглую ковригу хлеба. Потом сходила в чулан, вынесла шматок сала, сунула туда же. Гусев немного подумал, солидно прикашлянул и, достав из кармана десятку, протянул ее старухе. Та посмотрела на бумажку, вдруг хлюпнула носом.
— Ты чего, бабуся? Возьми деньги. Армия все же.
Она ничего не ответила, продолжая всхлипывать, потом подняла заплаканное лицо.
— Дитё ты мое! Да у меня Сема, сынок ведь единственный, одна кровинка. Тоже сейчас где-то мыкается, а может, и… Возьми деньги и иди с богом, — она перекрестила парня. — Иди, сынок.
Он вышел за околицу. Задрал голову, жмурясь, посмотрел вверх и снова двинулся по горячей пыльной дороге, теряющейся в березовом перелеске на холме. Чтобы попасть к тому месту, где его ждали остальные, посланному в разведку надо было свернуть направо через овражек и скошенный луг, но он продолжал ходко шагать в сторону. Еще полчаса назад Витька Гусев не собирался убегать, а решение принял только сейчас, легко, без раздумий, как привык отмерять все свои поступки. Он не размышлял о том, куда выведет его проселок, не обременял себя мыслями, что будет с ним через час, завтра, через месяц. Он был сыт, весел, и главное — снова свободен, а все остальное не имело значения.
…Витьке было тринадцать лет, когда его отец, Семен Васильевич, по уличному Шипун, неожиданно продал в селе дом, корову, зарезал свинью и двинулся с семейством в город, где жил его старший брат Василий, мастер лесопильного завода. Витькина мать, которой надоела вечная колготня со скотиной, мужу не противилась, хотя и повыла напоследок, когда загрузили скарбом и детишками две телеги и присели перед дорогой. Младшая сестренка Симка шепеляво рассказывала разинувшим рот подружкам, что в городе обедают булками с конфетами, а батяня обещал купить ей новое красное платье и куклу с закрывающимися глазами. В мифическое конфетно-булочное счастье Витька не верил, но переезду радовался. Он сулил уйму интересного. Кроме того, в глубине души давно уже тлела заветная, тщательно скрываемая мечта — стать пилотом.
В Приозерске они устроились неплохо. Первые месяцы пожили у дяди Василия, потом присмотрели недорогой домик, подремонтировали его, и к зиме семья в него переехала. Отец быстро освоил профессию пилорамщика, выгонял по полторы-две нормы и зарплату получал по деревенским меркам почти сказочную. Городская жизнь всем нравилась. Но длилось все это недолго. Папаша, и до переезда не пропускавший случая выпить, стал крепко закладывать. Однажды, хорошо похмелившись с утра, въехал рукой в диск циркулярки — только пальцы посыпались. Стал инвалидом. Витька, по натуре шустрый и драчливый, несмотря на воробьиный рост, перестал ходить в школу, связался со шпаной и в пятнадцать лет загремел за грабеж в детскую колонию. Гусев-старший к тому времени начал прихварывать и, когда Витька вернулся домой, в живых его не застал. Мать засобиралась было опять в село — провались они пропадом, белые городские булки, но куда с тремя, мал-мала меньше, ехать. Одна надежда была на Виктора, а он махнул в теплые южные края, где снова связался с блатными и через несколько месяцев попал за решетку. Там он упорно тянулся к ворам «в законе». Попытался дать тягу. Сбежать ему не дали, за «предприимчивость» добавили год.
…От быстрой ходьбы он вспотел. Снял кургузый свой пиджак, взвесил тяжелую наволочку с харчами, выложил все на траву. Картошку высыпал себе под ноги, а хлеб с салом сунул обратно…
У подножия холма его догнал тупоносый тяжелый грузовик с немцами, сидевшими вдоль бортов. Витька хотел кинуться в кусты, но, прикинув оставшиеся до них метры, решил, что бежать не стоит — успеют срезать, как дважды два. Машина, выпустив черный вонючий выхлоп, затормозила. Из открытой кабины высунулась голова в серой фуражке с орлом и необычно высокой тульей.
У парня заныло под ложечкой: «Неужели узнали, что мы тех двоих?..» Офицер соскочил с подножки, присел, разминая ноги, и неожиданно подмигнул ему. Он стоял столбом, боясь пошевелиться. С борта свесился солдат и что-то сказал.
«Наверное, шлепнуть меня предлагает», — обреченно решил он.
Офицер снова обратился к Витьке. Тот ничего не понял и, чтобы немец не рассердился, с готовностью заулыбался — извините, мол, не обучен по-вашему. С кузова стали соскакивать другие. Его окружили со всех сторон. Высокий светловолосый фашист, в кепи с длинным козырьком, взял у него из рук мешок, вынул сало, понюхал и откусил прямо от целого шматка. Остальные, ухмыляясь, смотрели ему в рот. Белобрысый проглотил кусок, поднял вверх большой палец — гут! Остальное пустили по кругу, правда, отрезали все понемногу. Шкурку вернули Витьке и в виде компенсации дали маленькую сигаретку с пряным травяным запахом.
Верзила придирчиво осмотрел Витьку и, подойдя вплотную нахлобучил ему картуз глубоко на уши, расстегнул пиджак и снова застегнул его специально не на те пуговицы. Потом заставил Гусева перекинуть наволочку через плечо и вцепиться в нее обеими руками. Отступив на шаг, немец полюбовался на свою работу и сделал в сторону Витьки жест рукой, представляя его остальным.
— Gerade Vogelscheuche[1], — выкрикнул чернявый ефрейтор с автоматом через плечо.
Все захохотали. Светловолосый обнял Гусева и затормошил. Офицер тоже посмеивался, не мешая подчиненным развлекаться. Витьку несколько раз сфотографировали, сунули еще одну сигаретку, потом солдаты полезли в кузов. Когда грузовик тронулся, кто-то плюнул на оставшегося и попал на рукав. Он вздрогнул, но не пошевелился, пока транспорт не скрылся за поворотом. Вытер холодную испарину со лба и бессильно опустился на подгибающихся ногах.
«Плюнули и плюнули, подумаешь, ерунда какая! Может, случайно попали. Хорошо еще, что промеж лопаток не засветили». Так уговаривал сам себя Гусев. А было обидно. Обидно, хоть плачь. Он со всей отчетливостью вдруг понял, какой ничтожно малой величиной стала его жизнь, а сам он в глазах завоевателей вообще превратился в букашку, в чучело какое-то. Захотели — обсмеяли по-своему. Могли и пристрелить запросто.
— Сволочи, вот сволочи… — забормотал Витька.
Он повернул обратно и почти бегом заторопился к селу. Возле кучки картошки, выброшенной им полчаса назад, он остановился и стал снова собирать ее. Повертев в руке последнюю раздавленную картофелину, он почувствовал обжигающий стыд. Как дешевка, бросил всех и понесся куда глаза глядят, и про раненого забыл, и про остальных, которые там ждут.
Он собрал все до последней крошки и, взвалив потяжелевшую наволочку, свернул с дороги, торопясь уйти с проселка…
Свиридов выдал каждому по три картофелины и по небольшому ломтику хлеба. Очнулся Бельчик. Пытаясь улыбнуться, осматривался вокруг, видимо, не совсем понимая, где он и что с ним. Говорить сержант не мог, при каждом усилии в горле начинало клокотать. У Сергея Болдырева нога опухла, но ковылять он кое-как мог, и группа, обремененная двумя ранеными, медленно двинулась вперед.
Бельчик почти все время был без сознания. Иногда на минуту-две он приходил в себя, пытался приподняться на носилках, начинал хрипеть. Его срочно нужно было доставить в госпиталь, но рассчитывать на медицинскую помощь не приходилось. Оставалась надежда на станцию Боровичево, где Свиридов не раз бывал и даже знал главврача больницы. По большаку уже вовсю пылили мотоциклы. Группа снова углубилась в лес.
К вечеру через неширокую заиленную речушку они вышли к воинскому немецкому кладбищу. На пригорке белели несколько аккуратных березовых крестов с надетыми на них касками. На отполированных фанерных дощечках угловатым готическим шрифтом старательно выведены имена, годы рождения и даты смерти похороненных.
Перед мостком, развернувшись бортом, перегородил дорогу легкий немецкий танк, закопченный, в подтеках горелой краски и открытыми настежь люками, из которых несло паленой резиной. Еще ниже, у самых перил, лежал на боку гусеничный бронетранспортер с разбитой прямым попаданием кабиной. Из лопнувшего бачка натекло и застыло на плотно утрамбованной глине маслянистым озерком горючее. Напротив, на другом берегу речушки, травянистый желто-зеленый склон перечеркивала ломаная линия полузасыпанной траншеи. В неглубоком, наспех вырытом, окопе уткнулась стволом в бруствер сорокапятимиллиметровая пушка. Стреляные гильзы валялись на дне окопа вперемешку с неизрасходованными снарядами, разбитыми ящиками, рваным тряпьем и противогазовыми сумками. Тех, кто стрелял из орудия, Веня разглядел не сразу. Тела пяти или шести артиллеристов были грудой свалены в траншее и слегка присыпаны глиной.