Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 77)

Вообще, мы предпочитали действовать иначе. Нас не интересовали победы такого рода, и мы в принципе сторонились военной романтики. Главное – помочь своим и помешать неприятелю; важны результат и хорошее приключение, слава нам была не нужна. В PPA гордились своим спокойным деловым подходом, радовались, если все возвращались из рейда живыми и здоровыми, и не увлекались подсчетами убитых врагов. И вроде бы минная война вполне соответствовала нашим стандартам: противник терял людей и технику, его боевой дух падал, а мы ничем не рисковали. Но все же в силу нашей извращенности мы обычно избегали использования мин. Мы без зазрения совести стреляли в зазевавшихся вражеских солдат, но оставлять мины, которые сделают зверскую работу за нас, казалось подлым. Даже в таком кровавом деле, как война, должны быть свои принципы и этикет, и это оружие вызывало у нас довольно сильное предубеждение. Не помню, применяли ли мы мины хотя бы еще раз, кроме как для самообороны.

Впрочем, мы использовали одну хитрость, которую окрестили ДКМ – «дерьмом калабрийского мула»: раскрашенные куски штукатурки с небольшим количеством взрывчатки внутри, которые с виду не отличишь от лошадиного навоза. Под колесами грузовиков они взрывались и неизбежно пробивали шины.

Позже той же ночью Кэмерон преподал мне еще один урок тонких воинских манер. Когда мы заехали на плато Мурге, я пришел к выводу, что здесь мы точно не встретим противника, и включил фары, чтобы лучше ориентироваться среди скал и каменных изгородей. Неожиданно в их свете возникла фигура. Сначала я принял ее за пастуха, но, подъехав ближе, понял, что у невысокой стенки стоит немец с винтовкой наперевес. Кэмерон решительно передернул затвор пулемета и замер в ожидании ответной реакции. Заметив за спиной часового движение каких-то размытых фигур, я остановился в пятидесяти метрах и велел Кэмерону открыть огонь. Тот не шелохнулся. Я посмотрел на него, думая, что он меня не услышал, но Кэмерон только слегка качал головой, держа врага под прицелом, и ничего не говорил. Передумав, я спрыгнул на землю и подошел к немцу. Он слегка пошатнулся, вытаращил глаза и безропотно отдал мне винтовку. Сзади я услышал легкие шаги. Подошел Иван с томмиганом наперевес. На немца он смотрел довольно свирепо, но не стал пускать оружие в ход. Я спросил у немца, сколько здесь еще людей. Он ответил, что их восемь, и вызвался предложить им сдаться. Словно загипнотизированный, он что-то крикнул, но в ответ мы услышали лишь топот кованых сапог по камням. Мы дали пару очередей, но преследовать их не стали. Пленника мы усадили в джип, и я доверил его заботам Ивана, который очень обрадовался, ощутив себя полноценным членом нашего отряда. Он заговорил с пленником на ломаном немецком. Тот, однако, настолько огорчился из-за своего провала, что отказался от сигареты и даже от глотка воды. Его озадачили наши фары: он вообще не думал, что на вершинах Мурге можно встретить автомобиль, к тому же мы подъехали со стороны его собственных боевых позиций, и он до последнего считал нас немецким патрулем, а форму мою разглядел, уже когда было слишком поздно. Потрясение оказалось настолько сильным, что только к следующему полудню он смог немного поесть, а это нас всех огорчало – мы ведь приготовили ему на завтрак великолепную яичницу-болтунью! Наш первый пленный в Италии, очень приятный молодой человек, всем очень понравился, никто не был бы против, останься он с нами, но через несколько дней пришлось передать его в другие руки. Вообще, мы всегда испытывали дружеские чувства к пленным, особенно к тем, кого взяли в бою, будто наши постоянные попытки убить друг друга создавали между нами некую незримую связь.

На рассвете мы добрались до берега и на несколько часов прилегли поспать в оливковой роще. Затем доехали до Бари, где нам встретились кое-какие британские подразделения, не менее странные, чем наше собственное: Хью Фрейзер с его «фантомами», а также отделение 2‐го полка SAS под командованием Роя Фаррана, который со своими бойцами нагло проехал через немецкие позиции прямо на поезде из Таранто. С этими ребятами разведка на местности была в надежных руках, так что я еще сильнее укрепился в решении пробиваться дальше на север. У итальянского командования я реквизировал грузовик, на котором Уотерсон поехал в Таранто и следующей ночью привез полный кузов бочек с топливом. Пока Уотерсон отсутствовал, я организовал маленькую базу в деревушке Мола-ди-Бари. Мы заняли ферму и коттедж, где остались Брукс с радиостанцией, двое наших бойцов и русский Николай. Иван, получив британскую форму и оружие, стал третьим членом экипажа моего джипа.

Ранним утром следующего дня мы вновь отправились в сторону Мурге. Когда мы пересекали дорогу Альтамура – Руво, которую изредка патрулировали немецкие броневики, у Бьютимена лопнула рулевая тяга. С такой поломкой мы столкнулись в первый (и последний) раз. Она застала нас врасплох. Я предложил бросить машину, но Уотерсон не поддержал меня. Он вернулся в Бари, реквизировал еще один итальянский грузовик, захватил на складе стройматериалов пару балок и приехал к нам, в рощицу вечнозеленых дубов (где мы, кое-как укрывшись, наблюдали за движением немцев на дороге). Уотерсон сразу же приступил к погрузке пострадавшего джипа. Задним ходом его затянули в кузов по ненадежному пандусу, пока передние вихляющие колеса придерживали по два человека. Уотерсон отвез джип в Мола-ди-Бари и вернулся, после чего мы наконец углубились в Мурге. Наш итальянский грузовик с топливом постоянно отставал, поэтому пришлось оставить его в массерии Альфонсо, где мы устроили небольшой склад. Оттуда по узким дорожкам под покровом ночи мы продвигались дальше в горы, а днем отдыхали; на протяжении всего пути мы закладывали небольшие схроны с топливом – на будущее. Таким образом мы достигли предместий Бовино, в ста сорока пяти километрах к северо-западу от Бари и всего в пятнадцати от Фоджи. С гор открывался прекрасный вид на главную немецкую рокадную дорогу от Фоджи до Салерно, которая вилась по долине у нас под ногами. В ближайшей деревне я нашел работающий телефон. Крестьяне с радостью нам помогли: среди них глубоко укоренились древние традиции заговоров, разбойного промысла и тайных обществ, поэтому мои шпионские планы они с удовольствием поддержали. На протяжении столетий ими помыкали синьоры и церковь, так что они привыкли держаться вместе и молчаливо противостоять угнетателям. Массы крестьян, с одной стороны, и синьоры с их немногочисленными приспешниками из среднего класса – с другой, жили в двух разных мирах и так редко контактировали друг с другом, будто у них и не было общей страны. Поэтому и получилось, что о нашем присутствии знали тысячи крестьян (многие из них активно мне помогали), но до немцев и местной аристократии не доходило даже слухов. В простой картине мира селян синьоры и их приказчики, священники и адвокаты, немецкое командование и их собственное правительство принадлежали к классу людей, которым нельзя доверять. Более того, крестьяне считали их природными врагами – слишком сильными, чтобы открыто выступить против них, но тайком над синьорами можно сыграть злую шутку. Никакой личной ненависти к немецким солдатам они не испытывали. Возможно, крестьяне даже стали бы им помогать, если бы те пришли с миром, поскольку глобальные причины войны их абсолютно не интересовали. Из-за нищеты и невежества они не знали ничего, кроме своей голодной деревенской жизни и бессердечных хозяев, а за пределами этого знакомого круга лежал мрачный и враждебный внешний мир.

Мне не пришлось прикладывать усилий, чтобы подружиться с ними, – эти добрые люди и правда мне нравились. Несмотря на наш бесшабашный нрав и уверенное поведение, они все равно нас жалели: в самом деле, разве не были мы бедными солдатами, оторванными от своих семей, чтобы сражаться на жестокой войне? Они старались скрасить наше существование едой и гостеприимством. Кроме того, я тоже недолюбливал местное дворянство, одновременно раболепное и высокомерное, свято верившее, что их положение делает нас одной семьей, сближает их со мной. Войну и гнусные выходки негодяев, которым они помогли прийти к власти и от которых теперь бесстыже отвернулись, они расценивали как мелкие недоразумения, о которых не стоит и упоминать в кругу джентльменов. Циничные трусы, тщеславные, эгоистичные и никчемные, они еще имели наглость набиваться ко мне в друзья!

Противник в Фодже оказался значительно слабее, чем я ожидал. Получив по радио сообщение о встрече наших сил с канадцами из 8-й армии, я решил вернуться на наши позиции, чтобы уточнить план своих дальнейших действий. Назад мы возвращались примерно тем же путем, в очередной раз пересекли Мурге и прибыли в Бари. По дорогам брели длинные колонны беженцев. Это были крестьяне, лишившиеся крова в ходе недавних сражений, а также множество людей из различных сословий, некогда переселенные фашистским правительством, – они наивно решили, что теперь, после перемирия, пришло время вернуться в свои дома. Они шли целыми семьями по четыре поколения: внуки волокли прабабушек в креслах, деды несли на руках младенцев. Так они шли и шли день за днем, тащили какие-то тюки и жалкие, раздутые от вещей чемоданы, которые мы со временем стали воспринимать как символ беженцев на всех дорогах Европы. Сострадательные крестьяне подкармливали их чем могли, хотя им самим не хватало еды. На полуразрушенных фермах хозяева и их нежданные гости делили последний кусок, а многим семьям и вовсе приходилось ночевать в чистом поле. Неожиданное столкновение с горем и нищетой потрясло нас сильнее, чем самые кровавые сражения, и вскоре мы остались почти без пайков – всё раздали нуждающимся. Несколько раз мы кого-то подвозили на наших маленьких джипах, но те акты милосердия, которые мы могли себе позволить, были лишь каплей в море по сравнению с масштабами катастрофы. Страдая от собственного бессилия, я подумал обратиться за помощью к кому-то, обладающему большими возможностями. Так по пути в Бари мы заехали в Андрию к графу Спаньолетти.