Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 40)
Хейзелден хотел, чтобы я присоединился к его предприятию: мы обсудили план, и я понял, что провизией и боеприпасами он рассчитывает разжиться уже в Тобруке.
– Не глупи, – сказал он. – Ничего не сорвется. В Тобруке всего полно.
В авантюру Хейзелдена я решил не ввязываться и сообщил ему, что предпочту отправиться в Дерну, окрестности которой знаю гораздо лучше. В итоге рейд на Дерну, который готовила LRDG, отменили, но я добился перевода в рейд на Барку, тоже с моими друзьями. Чуть позже я о нем расскажу. Кроме того, на ту же ночь 13 сентября 1942 года намечалось еще несколько атак: LRDG – на аэродром Бенины, Сил обороны Судана – на Джалу, Стирлинга с парашютистами SAS – на Бенгази. Последний план был особенно амбициозен. Предполагалось взять Бенгази силами двухсот человек, затем освободить из застенков шестнадцать тысяч заключенных, вооружить их трофейным оружием и удерживать город вместе с портом неделю, пока с Мальты не подоспеют корабли с десантом. Я возражал, что в застенках Бенгази военнопленных нет, – я точно знал, что все лагеря находятся гораздо южнее. Хорошо, тогда приведем их с юга!
За исключением рейда на Барку, все эти планы провалились. Отряд Хейзелдена въехал в Тобрук и был практически полностью уничтожен, уцелели только двое, а флот потерял два эсминца и несколько катеров. Стирлинг не сумел войти в Бенгази и отступил с потерями. До Бенины и вовсе не удалось добраться. А ведь трудно даже оценить, каким мог быть успех, если бы удалось добиться внезапности – единственного условия, на котором все строилось. Ночь 13 сентября 1942 года вполне могла обернуться кошмаром для врага, если бы неизвестные соединения неожиданно атаковали его коммуникации в пяти разных точках, разбросанных на участке протяженностью в четыреста километров. Немецкие и итальянские штабы завалило бы противоречивыми донесениями: отряд парашютистов на взлетной полосе аэродрома в Бенине, бронетанковая дивизия в Барке… Наступила бы сущая неразбериха. Однако, к несчастью, наших блестящих молодых офицеров слишком переполняли эмоции, чтобы держать язык за зубами. По вечерам, покинув штабные кабинеты, они собирались в каирских барах и клубах, чтобы еще раз обсудить свои ребяческие планы. К ним присоединялись друзья с советами, позаимствованными из детских книжек, которыми они всерьез зачитывались еще несколько лет назад. Мечтая превзойти Дрейка и сэра Уолтера Рэли, Моргана и буканьеров, они неустанно сыпали новыми идеями. Между тем вокруг взбудораженных юнцов собирались восхищенные левантинцы, и бармены напрягали слух, пока вроде бы равнодушно смешивали коктейли. А ночью прекрасные темноволосые сирийские девушки на смятых простынях внимательно прислушивались к словам своих белокурых любовников: военные планы мешались с простодушными возгласами неискушенной страсти. И ранним утром телефоны в Гезире и Каср-аль-Дубаре жужжали пронзительными левантийскими голосами, диктовавшими донесения на французском, итальянском и греческом с вкраплениями английских военных терминов и названий воинских подразделений. Каирцам нравилось впечатлять приятелей знанием военных планов, поэтому они спешили разгласить любые сведения, которые только им удавалось раздобыть. Среди них, неотличимый от прочих, присутствовал какой-нибудь итальянский агент, типичный левантинец за партией в бридж. Он хорошо устроился на совершенно непыльной работе. Никаких тебе игр с переодеванием, никакой охоты за секретными документами, никаких контактов с ненадежными сообщниками, ни риска, ни трат, ни трудов: просто сиди дома и отвечай на телефонные звонки. Множество увлеченных добровольных помощников, невольных и непрошеных, снабжали его добротным материалом для ежедневных отчетов, которые потом в виде шифровок отправлялись в эфир с тайного радиопередатчика на вилле в районе Пирамидс-роуд.
Как легко молва и постельные откровения становятся достоянием военной разведки, я убедился спустя год – в полночь 9 сентября 1943 года, через несколько часов после прибытия в Италию. Я зашел к командующему итальянской дивизией во Франкавилле, что на полпути между Таранто и Бриндизи. Пока генерал выбирался из постели, я болтал за бутылкой виски с одним из штабных капитанов, смышленым парнем, который когда-то занимал «разведывательную» должность в генеральном штабе в Киренаике. Он по памяти перечислил состав всех наших частей в пяти рейдах 13 сентября и сообщил, что все данные были у него собраны и разложены еще за десять дней до операции. Не получил он сведений лишь о маршрутах и времени выступления: за это отвечала LRDG, а там умели держать язык за зубами.
Глава II
Буффало Билл
Мы отправились в Барку из Эль-Файюма, не имея понятия, известен ли наш замысел врагу: меня не на шутку встревожили каирская бестолочь и их длинные языки, но я надеялся, что наша операция, полностью подконтрольная LRDG, оставалась секретной. Моя строгая концепция военных действий не согласуется с планированием, основанным на фантазиях; считая себя профессиональным солдатом (непонятно, на каком основании, мне ведь даже пострелять толком не довелось), я презирал любительский наскок зеленых юнцов, которые вскоре жестоко поплатились за свой неосмотрительный энтузиазм. Я был рад отдалиться от всего этого и снова отправиться в путь, проведя в Египте чуть больше недели. У меня и мысли не возникло, что после пяти месяцев во вражеском тылу мне, наверное, стоило бы отдохнуть подольше.
Своеобразным отпуском для меня стала сама экспедиция, в которую мы отправились: все мои обязанности заключались в сборе данных на местности, когда мы прибудем под Барку; кроме того, нами командовал офицер, которого я любил и которым восхищался. Джейк Изонсмит, бывший виноторговец из Бристоля, в ту пору носил звание майора и командовал батальоном LRDG. Это был открытый и простой человек, его прямота придавала уверенности смущенным умам. Взвешенная речь Изонсмита, смягченная легкой улыбкой, отражала внутреннее спокойствие, душевное равновесие и зрелое понимание жизни и смерти; она примиряла меня с действительностью и с самим собой, как ничья больше. Если его когда-либо и одолевали сомнения, он их умело скрывал. С ним все чувствовали себя в безопасности. Невозмутимый, бесстрашный, он поднимал наши жизни над суетой, в чистый мир духовных ценностей, где обязанности солдата ясны и приятны. Под его началом все выкладывались по полной, не беспокоясь об успехе. Чтобы командовать, Джейку не приходилось специально возвышать себя, поскольку исполнять его приказы мы считали за честь: мы словно присоединялись к увлекательному приключению, будто он владел неким тайным знанием, которое делало любой земной успех эфемерным, но придавало особую ценность самому стремлению. Важно было только следовать за ним с той же страстью. Изонсмит не любил пустословия и никогда не опускался до сплетен; в свою жизнь никого не пускал, и мы не знали, каким мыслям он предается в свободное время. Я служил ему преданно, как никому и никогда больше.
Джейк Изонсмит, майор, LRDG
2 сентября 1942 года мы выдвинулись из Эль-Файюма тремя группами (новозеландцы, родезийцы и гвардейцы) на двадцати трех машинах и взяли курс на Великое песчаное море – маршрут небывалой сложности, который мы выбрали, потому что никому в здравом уме и в голову бы не пришло, что мы туда сунемся.
Пески начались в Айн-Далле, и следующие пятьсот километров мы осторожно плыли на своих джипах и грузовиках по величественным дюнам. Один за другим простирались бесконечные барханы, каждый по полторы сотни метров, а то и больше, от подножия до гребня. Изгибы их были крутыми и четкими, на мягких склонах лежали резкие тени. Песчаные долины, некоторые до пяти километров шириной, тянулись между грядами дюн в направлении примерно с юга на север, абсолютно безжизненные, если не считать кустов с ярко-зеленой, мясистой, набухшей от влаги листвой, которые мы встречали раз в два-три дня – свежие, сверкающие и одинокие. Пейзаж, созданный ветром, очертаниями напоминает красоту горных снегов: как на альпийских пиках, на гребнях дюн ветер закручивает пыль, но в горах посреди снежных полей постоянно торчат грубые зубья скал, а в пустыне ничто не нарушает чистоту песчаной глади. Верхушки дюн белые, но с желтыми вкраплениями – другая белизна, чем у снега; а цвет подножий и долов разнится от масляно-желтого до нежно-розового: волнистые или идеально гладкие, по утрам они ярко раскрашены, а на полуденном солнце блекнут, становятся невзрачно-серыми. С самых высоких точек взгляду открывается бескрайнее переплетение хребтов, бритвенно-острые гребни кряжей, полумесяцы холмов, почти отвесные склоны, прорисованные с безупречной точностью. В природе нет ничего элегантнее песчаной пустыни.
Наш маршрут под прямым углом одну за другой перерезал гряды барханов: машины преодолевали их с великим трудом. А плоская поверхность таила опасность: когда машина плыла по ровной, как стол, долине, я вдруг чувствовал, что колеса вязнут, а безликая песчаная лента вдруг тормозит и останавливается. Оглядевшись, я видел, что другие машины справа и слева тоже увязли и только маленький джип майора, обогнавший нас, все еще ползет впереди. Джейк ориентировался в пустыне лучше многих из нас, он умел различать опасные участки песка там, где мы не замечали ничего. На ровной поверхности каждый экипаж освобождал свой грузовик самостоятельно. Под колеса подкладывали двухметровые стальные мостки, водитель осторожно управлял машиной, остальные толкали, и так, метр за метром, грузовик выбирался на твердую землю. А вот подъем на склоны и преодоление гребней требовали бесконечно больших усилий, и случалось, что всем трем группам вместе приходилось толкать одну машину через сложный участок. Мостки выкладывали в ряд, словно рельсы: впереди выжидали бойцы, готовые подложить новые мостки, если колеса начнут пробуксовывать. Искусство такого подсовывания требовало особой сноровки: те немногие, кто овладел им, ценились очень высоко.