Владимир Пеняков – Частная армия Попски (страница 32)
Стремясь продемонстрировать арабам, что жизнь продолжается, а также в надежде организовать массовые побеги, я послал разведгруппы в несколько точек от Тобрука до Бенгази с задачей выяснить, где именно содержатся двадцать с чем-то тысяч солдат и офицеров, попавших в плен при падении Тобрука.
Тем не менее в новых условиях пришлось задуматься об урезании штата. Я решил отправить большую часть людей с Грангийо и Шевалье в Египет. Чепмэн хотел остаться со мной, но мы решили отложить этот вопрос до тех пор, пока не получим свежие новости из большого мира. Я послал LRDG сообщение с просьбой забрать большую группу из места встречи в некотором отдалении от нашего лагеря. Они обещали прислать патруль в середине июля.
Наш лагерь разрастался день ото дня. Итальянцы, снова ощутив себя хозяевами Киренаики, начали репрессии против арабов, которых подозревали в поддержке британцев. В результате к нам хлынул поток беженцев, которые надеялись, что мы поможем им эвакуироваться в Египет. А однажды утром в лагерь пришел щуплый южноафриканец. Он бежал из лагеря для военнопленных под Бенгази девяносто два дня назад и больше двух с половиной месяцев скитался по негостеприимной южной пустыне, куда в сухой сезон и арабы-то не рискнут забрести. Он сумел выжить, потому что пил остатки воды из радиаторов брошенных тут и там машин и питался объедками из открытых консервных банок, медленно продвигаясь на восток по бескрайним пескам. Иногда сознание покидало его и из памяти пропадало по несколько дней. Но этот клерк, который до войны всю свою жизнь провел в конторе в Йоханнесбурге, обладал настолько колоссальной силой духа, что, проведя с нами всего день, отказался эвакуироваться в Египет с ближайшим конвоем, а захотел остаться и во всем нам помогать. Я разрешил, и какое-то время он прожил с нами, но вскоре штаб Южноафриканского командования поставил нам ультиматум и потребовал незамедлительно отправить его домой. К сожалению, я забыл его имя, но надеюсь, что, может быть, он или кто-то из его друзей прочтет эту книгу, и таким образом я передам привет этому необычному и удивительно стойкому человеку.
Наконец к нам приехал новозеландский патруль во главе с Диком Кроучером. От него мы узнали странную историю: 8-я армия, ослабленная, но не сломленная, продолжала сражаться с немцами в Киренаике, постепенно отступая к египетской границе. Тем временем штаб в Каире охватила паника, там готовились эвакуироваться – по мнению Кроучера, то ли в Палестину, то ли в Судан. Дипломаты тоже паковали вещи, и он видел, как в саду посольства жгут архивы. Гражданские, европейцы и левантинцы, спасались бегством в Конго, Южную Африку, Индию, Австралию – кому куда удавалось достать билет на самолет или пароход. Среди расквартированных в Египте военных тоже царила неразбериха: все носились как угорелые, либо донимая издерганных офицеров штаба, либо отдавая невыполнимые приказы своим растерянным подчиненным.
Я посмеивался над анекдотичным рассказом Кроучера о недавних событиях в Каире, пока он не сообщил, что у него на руках приказ эвакуировать весь отряд, включая меня, в этот самый Каир, в самый центр отвратительного безобразия. Тут меня охватила паника. Я не боялся столкнуться с превосходящими силами противника и привык спокойно относиться к военным неудачам, но меня беспокоила перспектива воевать с собственным генеральным штабом в качестве безработного офицера среди обезумевшей толпы в глубоком тылу. Участвовать в подобном непотребстве я не хотел, предпочитая остаться в пустыне и делать что-то полезное в тылу врага, пусть даже с риском застрять в Киренаике до конца войны, если для 8-й армии все сложится печально, а противник завладеет Египтом. Я настолько ненавижу панику и массовую истерию, что перспектива на долгие годы стать изгнанником на вражеской территории прельщала меня куда больше, нежели участие в бардаке, который так красочно описал Дик Кроучер. Тогда меня не страшила даже вероятность попасть в плен, поскольку я был уверен, что, сумею сбежать, если меня вдруг схватят. Позднее я утратил былую самоуверенность и начал бояться перспективы провести годы за решеткой, поскольку из всех тягот войны к этой я был подготовлен хуже всего.
Так или иначе, я нашел многочисленные доводы в пользу решения не ехать в Каир: не хотелось бросать наших арабских друзей, я все еще мог собирать полезную для 8-й армии информацию, а мой план по организации побегов военнопленных постепенно обретал форму. Однако мой истинный мотив, конечно, заключался в том, что за линией фронта я был свободен и сам собой распоряжался.
Чепмэн тоже хотел остаться, хоть я и не знал почему, – он просто сказал, что идея уходить в Каир ему не нравится. При этом он очень переживал за свою семью, находившуюся в городе, так что его решение требовало изрядного мужества. Хотя мы месяцами жили бок о бок и занимались одним общим делом, каждый из нас тщательно оберегал свой внутренний мир: откровенный разговор смутил бы нас обоих. Чепмэн поинтересовался у наших радистов, готовы ли они тоже остаться, и те с готовностью согласились, особо не задумываясь. Другого от них я и не ждал – мне приходилось тратить всю свою хитрость на обработку арабов, так что готовность наших британских солдат работать я воспринимал как должное. Когда у меня возникали с ними проблемы, что случалось очень редко, я впадал в ступор и поручал во всем разобраться Чепмэну. Он управлялся с ними с большим мастерством, а мне еще только предстояло научиться командовать британскими солдатами.
По рации я сообщил в штаб LRDG о своем плане по освобождению военнопленных и попросил прислать патруль через месяц, чтобы забрать тех, кого нам удастся вытащить из лагеря. На следующий день пришел ответ. Мое предложение одобрили, но с уточнением: в текущей непредсказуемой ситуации никто не может гарантировать, что через месяц в Джебеле в принципе вообще будут работать какие-то патрули. Я поблагодарил их и заверил, что иду на риск осознанно.
Глава VIII
Вдали от суеты Каира
Дик Кроучер уехал вскоре после полудня, забрав с собой Шевалье и Грангийо, спасенных пленных, Саада Али Рахуму, солдат-ливийцев (за исключением двоих) и арабских беженцев, всего около тридцати человек. Напоследок, неожиданно поддавшись чувствам, он сказал: «Прощайте, Попски. Больше мы никогда не увидимся». Нас осталось шестеро: Чепмэн, я, двое радистов и двое ливийских солдат. Припасов у нас было на месяц. По всему песчаному дну вади, особенно там, где сухие кусты смяли колеса, колеей тянулись следы, явно от грузовых шин, – их требовалось стереть. В итоге эту задачу мы решили, прогнав вверх и вниз по вади отару овец и коз. К закату их копыта перемесили песок настолько, что ничего не напоминало о приезжавших сюда машинах. На всякий случай мы спрятали под скалой кое-что из оставшегося у нас оружия и в темноте вернулись к нашему лагерю в вади Саратель.
Мы с Чепмэном разделили работу следующим образом: я займусь освобождением пленных, а он – организацией убежищ на случай, если немцы оккупируют Египет и LRDG не сможет добраться до нас в конце августа. Мы полагали, что сумеем долго скрываться в лесистых скалах и утесах северного берега, где горное плато обрывается к морю с высоты девятисот метров, – главное, чтобы местные арабы снабжали нас едой. Там жили дурса, то самое племя, которое я обругал за их бессмысленное восстание. Соответственно, уже следующей ночью Чепмэн отправился в «Дурсаленд» с ливийцем, который хорошо знал те места. Оба они уехали верхом на верблюдах. Им предстояло проехать туда и обратно двести сорок километров.
Я с радистами и еще одним ливийцем остался в вади Саратель, ожидая, пока мои лазутчики вернутся из различных мест по всему побережью, где, как я предполагал, могли размещаться лагеря для пленных. До их прибытия мне было нечего делать, и на несколько дней вся моя физическая активность свелась к тому, что я перетаскивал свой коврик по кругу с востока на запад вслед за тенью дерева. С собой у меня завалялась только одна книга, «Кентерберийские рассказы», которую я неоднократно перечитывал, но в этом не было большой беды. Сначала я как будто пробежал через нее, а теперь с каждым прочтением открывал для себя что-то еще, так что книга постоянно оставалась новой.
До меня дошли слухи, что в Аль-Куббу лично прибыл Муссолини. Я не поверил. Затем человек, которому я полностью доверял, подтвердил, что несколько раз встречал его на рынке в Аль-Куббе, переодетым в сержанта. Он видел Муссолини до войны на публичных мероприятиях и клялся, что узнал его. История мне показалась настолько невероятной, что я решил ничего не предпринимать, пока не получу подтверждение. Я даже не включил этот слух в мой ежедневный отчет для армии, поскольку не хотел понижать собственные стандарты точности, да и просто не заинтересовался им. Без транспорта о похищении жирного пустозвона не приходилось и думать, а на покушение я был принципиально не готов. Наконец пришло подтверждение его присутствия в Киренаике, и, поскольку этот факт мог иметь некоторое политическое значение, я проинформировал 8-ю армию.
Позже я узнал, что в районе Дерны немцы организовали два крупных пересыльных лагеря для захваченных под Тобруком пленных. Там их держали по нескольку дней перед отправкой дальше в Бенгази. Это был мой шанс: если каждую неделю прибывает и убывает порядка тысячи человек, точный учет обеспечить невозможно, да и вряд ли режим охраны будет слишком строгим. Скорее всего, из этих лагерей не так уж сложно бежать, а потом скрыться до поднятия тревоги. Я немедленно приступил к воплощению своего плана, намереваясь осмотреть лагеря и организовать побег.