Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 676)
— Смотри, — сказал он Саррафзаде. — Его уже вызывают в центр… Не наделал бы он нам беды… Этот человек, который так много говорит о законности, вместо того, чтобы изучать инструкции и постановления, читать кодексы, всюду ковыряет, всюду сует свой нос. С какой целью? И обрати внимание, он поехал на райкомовском газике. Нет, это не годится; тут уже не просто совместная работа с Вахидовым, а какая-то дружба или семейственность… — Кямилов позвонил, но Муртузова нигде не нашел.
— Куда он исчез, даже к телефону не подходит… Срочно разыщи его.
Саррафзаде поспешно выбежал из кабинета председателя. Если Кямилов сердился, надо было выполнять его распоряжения незамедлительно. Но когда Муртузов явился, Кямилов уже сидел с безразличным видом, развалясь в кресле. Зевая, он спросил:
— Муртузов, почему вы не ставите в известность местные власти, когда выезжаете куда-нибудь, хотя бы в Баку?
Муртузоз только пожал плечами, показывая, что он и сам поражен поведением прокурора.
— Почему же так? — Кямилов снова широко зевнул. — Вы не признаете райисполком…
— Я сам удивлен, товарищ Кямилов.
— Чем ты удивлен?
— Этим самоволием…
— А ты сам?
— Что я? Меня засунули в ореховую скорлупу. Дышать не могу.
— Перед каким-то мальчишкой ты держишь себя, как беспомощный цыпленок…
— Увы, аллах сам закрыл передо мной все выходы.
— Почему ты стал беспомощным, как ягненок, потерявший свою мать?
— Да разве можно достать рукой до человека, который ездит на автомобиле Вахидова, — со вздохом сказал Муртузов, как никто умевший читать мысли Кямилова. И, не дожидаясь приглашения, сел. — Вы подарили мне никуда не годную клячу, и то каждый день упрекаете…
— Да, да. Еще бы. Если газик на крыльях уносит Мехмана Мурад оглы в столицу, тебе остается только развалиться на стуле.
Муртузов понял намек.
— А что я моту сделать? Воевать с ним?
— Воевать? Ты? Залезть в свою скорлупу, съежиться, превратиться в комок. Да, да, в клубок мягких ниток, который страшнее колючего ежа. В клубок, в мягкий клубок, смотанный старухой вдовой из остатков негодной шерсти. Воевать будут другие, те, кто посильнее тебя…
Кямилов нервозно провел рукой по своим седеющим волосам. Он помрачнел и насупился. Потом велел Саррафзаде взять лист бумаги и продиктовал текст телеграммы. Кямилов жаловался на самовольные действия Мехмана, на развал работы в прокуратуре, на то, что молодой прокурор совершенно не справляется со своими обязанностями, не стоит на страже социалистической собственности. От имени райисполкома Кямилов требовал авторитетной комиссии из центра для проверки фактов на месте.
— Так или нет? — спросил он, искоса поглядывая на Муртузова и делая такую мину, точно проглотил кислое. — Пускай приедут, увидят на месте, какой вы представляете из себя клубок — колючий или не колючий… А то вы своими напыщенными речами только затуманиваете наши головы…
Муртузов низко опустил лысую голову, изображая смирение…
— Истинная правда. Ничего не скажешь.
— Он и тебе не дает работать, — продолжал Кями лов, поднимаясь во весь рост. — Ты старый, опытный следователь, а тебя на самом деле, как ты говоришь, впихнули в ореховую скорлупу. Нитки он вьет из тебя, делает из тебя детскую игрушку…
— Верно, ой, верно, — подтвердил Муртузов. — На самом деле, я стал игрушкой в его руках. У меня есть совесть, я это признаю. Вы же знаете, перед тем, кто изрекает истину, шея моя тонка, как волосок, — рубите.
— О, я вижу, что он и тебе надоел.
Муртузов провел ребром ладони по горлу.
— Клянусь, иногда я тоже хочу покончить с собой, как эта презренная Балыш.
— Кстати, а как с делом Мамедхана?
Муртузов опустил глаза.
— Он поручил это дело мне. Взвалил еще одну тяжесть на мои плечи…
— Как это он уступил тебе такой жирный кусок?
Муртузов самодовольно засмеялся. Он сморщил нос, как будто нюхал что-то скверно пахнущее.
— Там, где отдает кровью, он беспомощен, этот молокосос. Опыта нет. Барахтается, как дитя в пеленках. Вначале кичился, поднял шум-гам, хотел создать сенсацию, открыть Америку, потом запутался и, уезжая, поручил мне.
Тут Кямилов вспомнил историю с часами, которую рассказала ему Зарринтач. Он обратился к Саррафзаде:
— Скажи сестре, чтобы она еще раз как следует расспросила, — сказал он. — Понял? Пускай она задушевно побеседует с ней, выяснит все, понял?
— Зарринтач сделает, будьте спокойны.
— Надо ковать железо, пока оно горячо, — глубокомысленно произнес Кямилов и вытянутым пальцем указал на дверь.
Саррафзаде стрелой вылетел из комнаты и побежал к сестре. Он еще раз объяснил, какое значение придает Кямилов истории с часами.
— Ах вот что, теперь мне все ясно, — кивнула Зарринтач… — А я все думала, думала, с чего бы это начальник милиции зачастил ко мне в детсад!.. Ну да, конечно, Мехман испугался собственной тени и велел Джабирову уличить меня в чем-нибудь. Ну, если так… Хотя Зулейха-ханум, эта гордячка, теперь стала очень осторожна, ко мне не ходит и у себя принимает меня очень неохотно, все же постараемся как-нибудь поймать ее в капкан. Но ты знаешь, начальник милиции уже сколько дней не отстает, прямо сил нет…
Кемал Саррафзаде очень встревожился. Испуг отразился в его выпуклых девичьих глазах. Он спросил взволнованно:
— Ну и что? Что же он говорит — Джабиров?
— Проверяет… Все интересуется, разнюхивает, допрашивает тайком моих людей: не знаете ли вы, откуда эта норма поступает, да куда идет?.. Почему эти продукты куплены на базаре, с рук? Почему эта печать поставлена неясно? Откуда пятна на солнце? И тысяча тому подобных вопросов…
Но Кемалу было не до шуток.
— Сколько дней идет ревизия?
— Три дня уже.
— Чего же ты мне ни слова не говорила?
— Я говорила тебе вчера, но ты просто не в своем уме был, пришел выпивший. Красный был, как кумач…
— Не поставить ли в известность товарища Кямилова об этом?
— Нет…
— Почему?
— Есть причина.
— Какая?
— Тайна.
Кемал очень заинтересовался этой странной тайной сестры, но Зарринтач ни за что не хотела говорить. Она не могла довериться болтливому Кемалу. Пусть подождет. Когда она зарегистрируется в загсе, сделается официальной женой Кямилова, тогда и он узнает.
32
В приемной прокурора республики Мехман встретил товарищей, с которыми недавно учился. Некоторых он знал с детства, еще по школе.
Как ни старались молодые прокуроры держаться солидно, — ничего не выходило. Каждому хотелось поскорее узнать, как устроились остальные, и главное, самому поделиться впечатлениями о первых месяцах самостоятельной работы.
Все они, собравшись вместе, почувствовали себя снова студентами, особенно когда из кабинета с папкой подмышкой вышла та самая тетя-секретарша, которая раньше работала в деканате. С месяц назад ее перевелли из института в прокуратуру республики. Но она уже не называла их запросто по именам. Голос ее прозвучал торжественно и официально:
— Товарищи прокуроры, прошу вас, подойдите. Я отмечу ваши командировочные.
Молодые люди гурьбой подошли к ней. Мехману тетя многозначительно улыбнулась, но справляться о здоровье сестры и племянницы пока что не стала. «Поговорим позже», — шепнула она и, обратившись ко всем, заявила:
— Товарищи, прокурор республики сегодня занят на совещании в Совете Народных Комиссаров. Ваши доклады он заслушает завтра в двенадцать часов. Но я попрошу вас явиться гораздо раньше, — не позже одиннадцати. Я должна предварительно зарегистрировать явившихся, доложить о каждом из вас прокурору, сделать все как следует. — Она зажгла папиросу и задымила Прокурор лично просил меня создать железную дисциплину. Для этого меня и перевели сюда — в республиканский аппарат.
— О да, мы это чувствуем, — заговорил один из районных прокуроров, чуть подмигивая товарищам. — По всему видно…
— Без шуток — вы уже заметили? — спросила секретарша и громко, самодовольно засмеялась. — Да, я люблю порядок. Я умею его создать… Если вы понимаете, то в вашем росте на юридическом факультете я тоже приняла небольшое участие.
— О, вы сыграли не малую роль, а большую роль…