Владимир Печенкин – Антология советского детектива-32. Компиляция. Книги 1-20 (страница 670)
Зулейха покраснела и пыталась, судя по ее виду, резко возразить Мехману, но Шехла-ханум, зная вспыльчивый характер своей дочери, решила переменить тему разговора. То, чего не сумеет добиться дочь, сумеет добиться она сама. С ее умом, с ее опытом… Она сможет постоять за свою дочь. Но только не надо ссориться. К чему? Особенно здесь, в чужом городе, среди незнакомых людей… Она начала исподволь.
— Знаешь, Мехман, — главное в семье это доверие. Нужно верить, доверять…
— Кому? — спросил Мехман.
— Семье, жене.
— Мужчина должен оберегать честь своей семьи.
— Если он чует измену, сынок…
Мехман подсказал:
— Или обман…
— Если бы родник имел голос, он и то заявил бы, что не хочет видеть себя замутненным, сынок.
— А если черная рука взбаламутит прозрачную воду…
— Мы ведь немало видели на своем веку, — сказала задумчиво Шехла-ханум, склонив голову. — Правда, сейчас другие времена, сейчас у власти пролетарии, бедняки. Но мы и теперь, благодаря аллаху, сыты. Мы никогда не жадничали и не брали чужого… А что касается этих часов, сынок, то я сама привезла их. О чем же ты споришь?
— Но к чему же тогда вся эта комедия? — удивился Мехман.
— Мы условились с мамой испытать тебя, — сказала Зулейха. — Захочешь ли ты сделать мне подарок…
Она уже уловила намерения матери и резко изменила тон.
— Почему же ты так волновалась, Зулейха, краснела, бледнела?
— Потому… потому… что моя любовь к тебе разбивается вдребезги о стену твоего равнодушия. У меня сердце разрывается…
Мехман опустился на стул и провел рукой по лбу, как будто отгоняя дурное видение.
— Если это так… Если это только так, Зулейха!..
— А что же еще может быть? — голос жены звучал так невинно, так нежно…
— Ты не обижайся на меня, Зулейха, но я подумал, что часы…
— У меня один сын и одна дочь, — сказала Шехлаханум, выступив вперед. Я одинаково люблю вас обоих…
Но Мехмая перебил ее и продолжал, обращаясь к жене:
— Меня расстроило, что ты, как мне показалось, слишком жадно смотришь на эту золотую вещицу, что она заняла слишком много места в твоем воображения. И потом я подумал… Ну не будем больше об этом говорить. Ты ведь знаешь, Зулейха, я хочу, чтобы мы были чисты во всех наших делах и помыслах. Ты ведь знаешь мои желания, мои планы.
— Мы тоже никогда не согласимся, чтобы желания твои и надежды потерпели крушение, — почти пропела Шехла-ханум.
— Конечно! Никогда! — поддержала ее Зулейха. И вдруг ощутила мучительную боль в сердце. Ни в мечтах Мехмана, ни в его планах она не видела места для себя, не видела желания сделать ее жизнь более удобной, более богатой и приятной. Не в силах сдерживаться больше, Зулейха зарыдала.
— Что с тобой дочка? Почему ты плачешь?
— Я, несчастная, мама… Я так несчастна…
— По всему видно, что кто-то посеял здесь ядовитые семена, — сказала Шехла-ханум. — Кому-то моя дочь стала поперек пути.
Шехла-ханум не надо было учить. Она знала, чего хотела добиться от молодоженов, и уверенно вела свою хитрую игру.
28
Мамедхан, стоя у двери, протирал заспанные глаза, когда к нему подошел милиционер, проживающий по соседству.
— Что это случилось с твоей Балыш? — спросил он. — Я что-то не вижу ее уже несколько дней…
— К отцу ушла… — ответил Мамедхан.
Милиционер недоверчиво посмотрел на него, но ничего не сказал больше и отошел. Мамедхан тут же побежал к Муртузову домой и, уединившись с ним, стал горько жаловаться:
— Видишь, что эта шлюха Балыш натворила со мной? Она погубила меня, угробила…
— А что такое? — спросил Муртузов. — Плохое что-нибудь?
— Хуже не может быть… Я думал, что она ушла к отцу…
— Куда же она ушла, если не к отцу?
— Она повесилась!
— Что? — воскликнул, вскочив с места Муртузов, но тут же овладел собой. — Повесилась? Почему, Мамедхан?
— Из-за ревности, в пылу гнева, чтобы досадить мне. Или из-за своих грязных проделок в клубе, которыми она мучила и терзала меня…
— Она еще висит? — деловито осведомился Мурту зов, наморщив лоб. — Или ты снял ее?
— Разве я дотронусь до повесившейся? Ни за что. Пусть все увидят, что эта бесчестная натворила, какой стыд обрушила на мою голову.
— Придется начинать следствие, Мамедхан! — сочувственно заметил Муртузов.
— Конечно. Ты сам должен установить, где правда и где кривда.
Муртузов задумался и важно произнес:
— Надо оповестить врача и объяснить ему, чтобы он… — И посмотрел прямо в глаза Мамедхану. — Понимаешь? Чтобы он составил правильный акт. Понял? Следствие будет в основном зависеть от медицинского заключения. Подобно зданию, стоящему на фундаменте, следствие должно опираться на эту бумажку — акт.
— Вчера я как раз встретил доктора. Он как будто был приветлив со мной, любезен…
— Когда ты узнал о ее смерти?
— Час тому назад. Вошел в комнату и вдруг вижу: подставила под ноги бочку и…
Мамедхан скривил лицо.
Муртузов пошел с Мамедханом прямо к Мехману.
— Товарищ прокурор, на плечи этого несчастного свалилось большое горе.
— Какое горе?
— Трудно даже сказать. Язык не поворачивается.
— Что случилось? Разве он тоже замешан в расхищении промтоваров для учителей?
— Нет, товарищ прокурор. Сколько раз за эти годы его проверяли, из всех ревизий он выходил чистым, как цветок. Беда в том, что жена несчастного повесилась. Как только он узнал об этом, прибежал сообщить.
— Повесилась? — отрубил Мехман, испытующе глядя на Мамедхаиа.
— Товарищ прокурор, эта женщина немножко… — Муртузов, стараясь выгородить своего друга, наклонился к Мехману и сказал вполголоса: — Она была немного легкого поведения…
Мехман с удивлением посмотрел на Муртузова. Тот опомнился.
— Конечно, все выяснится во время следствия. Но…
Как ни старался следователь сохранить беспристрастный вид, Мехман уловил все же, что Муртузов с самого начала пытался создать невыгодное впечатление о Балыш.
— Надо пойти на место происшествия, — сказал он лаконично. — Вызовите врача и начальника милиции.
Джабиров явился немедленно.
— А где врач?